Как он изранен, смиренник, которого мысленно даже

Грех обижать. Но уж если угодно терпеть государю,

Вам, господа, чтобы над высочайшим указом о мире,

О безопасности нашей вор невозбранно глумился, —

Что ж!.. Но тогда королю и потомкам его отдаленным

Слушать придется упреки ревнителей правды и права!»

Изегрим снова вмешался: «Так вот и будет, к прискорбью!

Путного ждать нам от Рейнеке нечего. Если б он только

Сдох! Вот было бы благодеянье для всех миролюбцев!

Если же все и теперь сойдет ему с рук, то он вскоре

Нагло надует всех тех, кто еще сомневается в этом!..»

Тут выступает барсук, племянник Рейнеке. Дядю,

Плута прожженного, он, не стесняясь, берет под защиту:

«Да, уважаемый Изегрим, старая есть поговорка:

«Вражий язык – клеветник», и ваши слова, несомненно,

Дяде совсем не на пользу. Но все это, впрочем, пустое.

Будь он сейчас при дворе и, как вы, в королевском фаворе,

Вы бы, пожалуй, раскаялись в речи язвительной вашей,

В коей так явно предвзято события все извратили.

Но почему о вреде, что лично вы делали дяде,

Вы умолчали? Однако ведь многим баронам известно,

Как вы друг с другом союз заключили и клятву давали

Жить, как товарищи верные. Слушайте, как это было:

Дядя зимою однажды, по милости вашей, подвергся

Смертной опасности. Ехал извозчик, нагруженный рыбой.

Вы проследили его, и большая взяла вас охота

Лакомой рыбки поесть. Но денег, увы, не хватало.

Тут и подбили вы дядю, чтоб он на дороге разлегся,

Мертвым прикинувшись. Право, отчаянно смелый поступок!

Но посмотрите, чем рыба ему между тем обернулась:

Едет извозчик, и вдруг в колее замечает он дядю.

Мигом схватил он тесак и уже замахнулся, но дядя,

Умница, не шевелится, не дышит – как мертвый! Извозчик

Бросил его на подводу, заранее радуясь шкуре.

Вот ведь на что он решился, мой дядя, для друга!.. Извозчик

Едет и едет, а Рейнеке с воза все рыбку швыряет.

Изегрим, крадучись, шел им вослед, уплетал себе рыбу.

Дядюшке это катанье, однако, уже надоело:

С воза он спрыгнул, мечтая отведать своей же добычи,

Но оказалось, что рыбу всю дочиста Изегрим кончил.

Так нагрузился обжора – едва он не лопнул! Он только

Голые кости оставил, объедочки – другу на радость…

Вот и другая проделка, и тут расскажу только правду:

Рейнеке знал, что висит на крюке у крестьянина туша

Свежезаколотой жирной свиньи. Он открыл это честно

Волку, и оба отправились счастье делить и опасность.

Впрочем, труды и опасность дядюшке только достались:

Он сквозь окошко проникнул вовнутрь и с огромным усильем

Эту добычу их общую выбросил волку. К несчастью,

Были собаки вблизи, и дядюшку в доме накрыли.

Шкуру на нем обработали честно. Весь в ранах, удрал он.

Волка немедля найдя, сполна ему выплакав горе,

Долю свою он потребовал. Тот говорит: «Отложил я

Дивный кусок для тебя. Налегай поусердней, приятель,

Все обглодай без остатка. А сало – ты лапы оближешь!»

Волк тот кусок и приносит рогатую палку, на коей

Туша свиная висела. Теперь той свинины роскошной

Не было: с нею расправился волк, непутевый обжора!

Рейнеке речи лишился от гнева. Но что он там думал, —

Сами додумайте… О государь, перевалит за сотню

Счет подобных проделок волка над дядюшкой-лисом.

Но… умолчу я о них. Будь Рейнеке здесь самолично,

Лучше б себя защитил он. Впрочем, король благородный,

Милостивый повелитель, одно я осмелюсь отметить:

Слышали все вы, как Изегрим речью неумной унизил

Честь супруги-волчихи, с которой ему надлежало,

Хоть бы ценой своей жизни, снять даже тень подозренья!

Лет уже семь или больше минуло с тех пор, как мой дядя

Верное сердце свое посвятил – я сказал бы – прекрасной

Фрау Гирмунде-волчихе, на плясках ночных это было.

Изегрим сам находился, как мне говорили, в отлучке.

Дядину страсть принимала волчиха вполне благосклонно.