– Что на хуй происходит?
– Кричит один из ребят.
– Где все пропускные пункты?

– Совместная охрана порядка, - смеется другой.

Отец окидывает взглядом улыбающихся ; один из них даже машет нам рукой и улыбается от уха до уха.

– Мне это не нравится. Это ... неправильно.

– Было бы неплохо, если бы нас не останавливали и на обратном пути вместе с этими штрейкбрехерами, - гну я свое.

– Надейся, надейся, - бурчит он себе под нос, а потом хмурит брови.- С которым это другом ты встречаешься?

– Просто один из моих лондонских корешей, у которых я останавливался. Мы с ними вместе тусовали на Шепердз-Буш. Зовут - Никси. Нормальный парень.

– Еще один из грёбанных панков или рокеров, как вас там, готовиться об заклад!

– Не знаю, что он сейчас слушает, - отвечаю я. Меня это начинает раздражать.

Может он иногда изображать старого тупого мудака.

– Глупый рок, - смеется он вместе с друзьями - еще одна херня, которой он временно увлекся. Какие у тебя последние интересы? Видимо, ночные клубы и всевозможные такие тусовки? Ходите в «Казино Болтон», попиваете колу?

– «Казино Уиган», - поправляю я.

– Никакой разницы. Однажды могут и изменить название.

Энди с парой ребят присоединяются к отцу и начинают смеяться надо мной, но я просто терплю эти издевательства, потому спорить с этими сонными стариками о музыке нет никакого смысла. Я хочу сказать им, что Пресли и Леннон уже кормят червей и стоят только того, чтобы насрать на них, но это хорошее настроение, которое охватило весь автобус, убивает во мне всякое желание вступать в эту споры.

Понемногу, с помощью полиции, мы попадаем в село, и автобус останавливается на главной улице рядом с остальными автомобилями. Удивительно, хотя все еще рано, солнце только начало пригревать, а людей на улице становилось все больше и больше.

Старик отходит от таксофона, и по выражению на его морде я сразу вижу, каким дерьмовым был разговор - понятно, что не о хороших новостях.

– Что у тебя?

– Я ...
– начинает он, а потом запинается и качает головой.
– Твоя мать рассказала, что у малого была ужасная ночь. Пришлось давать ему кислород, много кислорода.

– О ... что ж. Уверен, с ним все будет в порядке, - отвечаю я.
– Они же знают, что делают.

Ебаный в рот. Даже тут этот проклятый мудак может все испортить…

Отец говорит что-то о том, что не надо было оставлять малого Дэйви, потому что мама не умеет правильно делать дренаж, и теперь он переживает из-за того, что у сестер в больнице много работы, и они не смогут уделить ему достаточно внимания.

Он качает головой, боль кипит в нем, словно гной.

– Они не смогут откачать всю ту жидкость с его легких ...

Я не могу снова слушать об этом дерьме. Мы в Йоркшире, атмосфера все еще замечательная, но уровень крутизны снизился от чувства единства на финальной игре чемпионата к тусне на каком-либо музыкальном фестивале. В воздухе бурлит оптимизм, мы идем в поле, где собираются все штрейкбрехеры. Даже настроение отца немного поднимается, он начинает болтать о чем-то с тем парнем из Йоркшира, а затем обменивает свой значок объединенного профсоюза инженеров на значок национального союза шахтеров, они оба очень гордятся по этому поводу и прикалывают находки себе на грудь так, будто это были медали.

Мы видим копов, они собираются у ограждений, которые, видимо, установили раньше. Их там целая хуева туча. Я вылупляю глаза на этих мудил в белых рубашках, один парень в автобусе говорил, что было решено не привлекать к этому собранию много йоркширской полиции, чтобы не возникло конфликта лояльности. С нашей стороны - флаги всех профсоюзов и политических группировок, о которых я когда-либо слышал. Все они присоединялись к забастовке. Но я чувствую себя неловко - полиции все равно больше. Только по нашу сторону от ограждений появляется новая группа приверженцев, в рядах полиции прибавляется ровно столько же, а потом - еще немного. Энди замечает тревогу в рядах бастующих.

– Они к этому годами готовились, шахтеры надрывались ради этого.

Трудно пройти мимо завода, который мы собирались блокировать; над ним поднимались две огромные фаллосоподобные трубы, окруженные рабочими сооружениями в викторианском стиле. У него зловещий вид, но полиция все равно загнала нас на поле позади него, чуть севернее. И здесь в воздухе повисла неожиданная тишина, все призывы в толпе внезапно куда-то исчезли. Я смотрел на завод и вспомнил Освенцим; на мгновение мне показалось, что они собрались загнать нас всех внутрь этого величественного сооружения, прямо на газовые плиты, потому что полиции теперь было не просто больше - она сейчас окружила нас с трех сторон так, что с четвертого - путь нам отрезала железная дорога.