Я остаюсь наедине с братом. Датчики размеренно пикают. Время от времени я слежу, поднимается ли его грудь, хотя в этом нет необходимости, но уже вошло в привычку.

Я кручу пузырёк в руках, целюсь в урну, стоящую за тумбочкой у кушетки, замахиваюсь, потом опускаю руку и прячу пузырек в карман джинсов. Лучше выкину где-нибудь на улице.

Прошло еще два дня. Я снова в палате Антона. Сегодня врач намекнул мне на бесполезность поддержки жизни. Вот сука. Но пока хватает денег, можно не беспокоиться об отключении. Правда, умирающему мозгу брату, плевать на деньги.

Я сижу в телефоне. Читаю статьи, которые подсовывает нейросеть. Как обычно бредовые.

Писк датчиков ускоряется. Я смотрю на монитор. Температура тела упала и скорость биения сердца тоже. Я вскакиваю со стула так быстро, что он опрокидывается. Нажимаю на кнопку вызова врача и собираюсь выйти в коридор, чтобы поторопить медперсонал. Я не успеваю выйти за дверь, как в палату входят врач с медсестрой. Монитор пищит беспрерывно, показывая нулевую ось сердцебиения. Врач проводит реанимационные действия, которые не приносят ни каких результатов. Медсестра выключает монитор.

Я стою в углу палаты и не могу поверить в произошедшее. Я понимал, что, скорее всего, мой брат умрет, но все равно надеялся на лучшее. А теперь его нет.

Врач называет медсестре время смерти. Она записывает что-то в тетрадь.

– Вы сами сообщите матери? – спрашивает у меня врач.

– Да. – отвечаю я и не узнаю свой голос.

Посторонние выходят из палаты. Я остаюсь один. Я и мой мертвый брат. Подхожу к нему и беру его перебинтованную руку в свою ладонь. Его кожа холоднее моей. Не может быть такого, что человек жив и тут вдруг мертв. Не может. Наверняка врач купил диплом, поэтому не смог его откачать.

Мне нужно звонить маме. Не знаю, как смогу сказать, что ее сын мертв. Я представляю ее лицо и уже не могу сдерживать слезы.

Я шарю в карманах в поисках телефона, хотя держу его в левой руке. Натыкаюсь на пузырек, оставленный Пашей. Я все-таки забыл его выбросить. Ладно, Паша, теперь можно проверять твое чудо-средство. Вынув пробку зубами, роняю каплю себе на ладонь, нюхаю. Действительно пахнет кровью. Борясь с отвращением, слизываю каплю. На вкус, как соленое железо. Точно кровь. Странно, что она не засохла и не испортилась.

Я наклоняюсь к брату, открываю ему рот и вливаю содержимое флакона. Интересно, заметят ли патологоанатомы кровь во рту покойника? Я стираю слезы с лица, чувствую зуд на подбородке, тру его рукой. Я не могу нащупать шрам. Его нет. Я бегу к зеркалу в туалете палаты. Так и есть. Мой шрам исчез, как и синяки вокруг глаз. Твою мать! Это работает! Лишь бы не было слишком поздно. Я бегу обратно к брату. Никаких изменений с ним не произошло. Я опоздал. Вот кретин! Смотрю на пузырёк. С краев кровь стекла на дно и несколько капель можно достать. Из урны достаю шприц с самой длинной иглой, выбираю в него остатки крови. В каком-то фильме я видел, как в сердце кололи адреналин. Я решаю сделать нечто подобное. Прицеливаюсь в том месте, где остался след от датчика энцефалографа, медленно ввожу иглу. Когда вся длина иглы оказывается в теле, тяну поршень вверх и шприц заполняется темной-темной кровью. У меня начинает кружиться голова и тянет блевать. Куда-то я точно попал. Я резко вдавливаю поршень, опустошая шприц, выдергиваю его и бросаю в урну.

Меня мутит, и я сажусь на край кушетки, рядом с телом брата. Я закрываю глаза, потому что перед ними плывут черные облака. Слышу за спиной шумный вздох, как будто кто-то вынырнул из воды. Я вскакиваю с кушетки, чуть не падая, теряю равновесие, но успеваю схватиться за стойку капельницы.

Антон пытается вытянуть трубку изо рта. Его руки в гипсе, поэтому у него ничего не выходит.

– Получилось! Ахренеть! – кричу я.

Я помогаю Антону избавиться от всей медицинской херни, кроме гипса.

– Что случилось? – спрашивает Антон, оглядываясь по сторонам. Я обнимаю его, сажусь на кушетку.

– Мы попали в аварию, и ты был в коме. – говорю я.

– Я хочу пить. – говорит он.

– Сейчас принесу воды. – говорю я, но он останавливает меня, хватая за руку. Его глаза чернеют. Антон тянет мою руку, и я слышу хруст ломающегося гипса.

– Больно не будет. – говорит он, глядя мне в глаза, и я даже не думаю сопротивляться. Антон прокусывает вену на моем запястье, сверкнув удлинившимися клыками и мне действительно не больно. Антон пьет мою кровь. Долго. Я чувствую, что у меня темнеет в глазах. Кажется, я скоро отключусь.

Слышу, как открывается дверь в палату. Это медсестра. Антон отпускает мою руку, и я зажимаю рану ладонью.

– Вы живы? – удивляется медсестра.

– Стой на месте. – приказывает ей Антон, глядя в глаза. Она застывает у двери и следит за тем, как Антон ковыляет к ней на негнущихся в гипсе ногах, округлившимися глазами.

– Ничего странного ты не видела. Иди и позови моего врача. – говорит брат.

Медсестра молча уходит, и он возвращается ко мне, смотрит на кровь, сочащуюся между моих пальцев, зажимающих рану.