– Как-то раз мы вызывали дерматолога из города для консультации одного нашего больного. Он приехал, оставил вещи в ординаторской и пошел смотреть пациента. Время было вечернее, и все наши доктора разошлись. Консультант решил, что халат ему не нужен, а потому пошел прямо в пиджаке. Осмотрев больного, он собирался вернуться, чтобы записать результаты осмотра, подошел к двери, которая оказалась, естественно, закрыта, и крикнул дежурную санитарку. Когда та подошла, попросил ее открыть дверь. На вопрос «зачем?» пояснил, что хочет вернуться домой. Разумеется, она посоветовала ему пройти в свою палату и не пытаться уйти с отделения. Тот посмеялся и попробовал объяснить санитарке ее ошибку: «Я доктор!» – утверждал он. «Ага, – ответила женщина, – вот и ступай в палату, там тебя пациенты ждут!»

– И чем дело кончилось? – спросил я, спешно облачаясь в белую одежду.

– Повезло ему, – бесстрастно ответил заведующий, – случайно вернулся один из наших докторов и вызволил несчастного.

Мы поднимались по лестнице на третий этаж. Лестничные пролеты были заделаны металлической сеткой. На площадке мы подошли к обитой железом двери, доктор достал из кармана четырехгранный ключ-ручку, вставил в замок, провернул и толкнул дверь вовнутрь. Перед нами было еще две двери, обе массивные, металлические, без ручек, но с отверстием для четырехгранника. На одной из них была табличка «Пост беспокойных», а на другой было маленькое зарешеченное окошко. Доктор Калигари посмотрел в него, после чего открыл дверь, и мы оказались на женском психиатрическом отделении. Доктор шел довольно быстро, и я еле поспевал за ним. Сумасшедших женщин было много. В застиранных длинных халатах они ходили по коридору, забредали в палаты – комнаты без дверей, точнее, без одной стены со стороны коридора. Увидев нас, многие оживлялись. Одна вскочила с постели, подбежала к нам сзади и, махая рукой, как ребенок, изображающий «до свидания», заголосила: «Женихов привели! Девочки, женихов привели!» Волосы у нее грязные и растрепанные. Мне стало не по себе. Я прибавил шагу и уже чуть не наступал на пятки заведующему. Внезапно он остановился, и я налетел на него.

Палата Юли оказалась со всеми стенами в наличии и, если бы не место, где она находилась, могла бы претендовать на «люксовость»: отдельный туалет, душ, внутренняя отделка. Только вряд ли ее обитательница могла все это оценить по достоинству. Ко всему прочему, это была палата с индивидуальным постом – здесь круглосуточно находилась медсестра. Сегодня это была женщина лет сорока и не меньше ста килограммов веса. Нет, она была не толстая, она была здоровая, как чемпионка по бодибилдингу. Первым прошел заведующий, за ним прошмыгнул я.

В палате было окно с видом на парк. Понятное дело, что до стекла было не дотянуться. Да и стеклышко, вероятно, какое-нибудь пуленепробиваемое. Как в больнице, куда попал поэт Бездомный.

Около окна на кровати сидела Юля, сложив пальцы рук, как во время молитвы и раскачиваясь вперед-назад всем телом.

– Здравствуй, Юля! – произнес доктор каким-то неестественно радостным тоном, склонил голову набок и стал рассматривать пациентку. – Как сегодня наши дела? Рисовала что-нибудь?

Вот ведь, эскулап, а мне про рисунки ничего не сказал! А вдруг там портрет…

– Все по-прежнему, Роберт Михайлович! – доложила медсестра, вскочившая при нашем появлении. Голос, в отличие от фигуры, у нее был тонкий. – Есть не хочет даже после инсулина, пришлось в вену, потом грузили и зонд ставили…

– Понятно, понятно, – кивал склоненной головой доктор. – Ну, ничего. Я думаю, что скоро будет у нас результат. А там и электричеством попробуем… А рисунки?

– Новых не было, Роберт Михайлович.

Кому понятно, а кому и не очень, подумал я. Я лишь догадывался, о чем была их беседа.

Юля продолжала раскачиваться, бормоча что-то себе под нос. Волосы у нее были длинные, заплетенные в косицу. Я видел ее на фотографии, но узнал с трудом. Сосредоточенное, напряженное лицо, взгляд… не безумный, как у маньяка-психопата и не бессмысленный, как у моего соседа дяди Пети после получки, а устремленный в какие-то иные миры, о которых мы не имеем понятия, о которых даже заведующий психиатрическим отделением не догадывается.

В ней угадывалось нечто восточное: в разрезе глаз, в изящных линиях тонких губ и шее, которая еще чуть-чуть – и была бы слишком длинной…

Калигари продолжал разговаривать с пациенткой, не обращая внимания на то, что говорил с пустотой. Демонстрировал ей какие-то цветные пятна на листах бумаги, рисовал что-то сам. Девушка изредка бросала на него невидящий взгляд, заглядывала в его альбомы, но никаких реакций, никакого интереса я, лично, не заметил. Все то же бормотание, все те же раскачивания. Роберт Михайлович, похоже, считал иначе, поскольку пару раз переглянулся с медсестрой, как мне показалось, с довольным видом. Наконец, он вспомнил про меня и в структуре своего монолога произнес:

– И молодой человек по имени Александр Петербургский к тебе пришел. Посмотри на него, Юля. Он тоже хочет с тобой поговорить.

Откровенно говоря, я не знал, как себя вести. Общаться вежливо-предупредительно, но немного как с дурочкой, мне не хотелось. Разговаривать серьезно? Тоже не получилось бы. Я поймал себя на мысли, что больше всего хотел бы сейчас извиниться, а затем развернуться и уйти. Позвонить Борису, сказать, что все в этом деле ясно, что, во-первых, виноват его сынок, а во-вторых, его, Бориса, нужно положить в эту больницу… И больше не заниматься этим делом, и уйти куда-нибудь отсюда, куда глаза глядят. (Правда, в данную минуту они глядели на безумную, но очень красивую девушку.)