Когда умолкаю, понимаю, что у меня дрожат губы и я ничего не могу с этим поделать. Поворачиваюсь к Владу:

— Номер карты я пришлю тебе смской в Вотсапе.

Влад смотрит в сторону, затем разворачивается и уходит в дом.

— Можно я отвезу тебя в аэропорт? — спрашивает Николь.

Я вижу, что ей небезразлично моё состояние, она действительно переживает, и молча киваю.

Спустя пять минут мне на карту приходят деньги, мы закидываем в багажник её бордового "Фольксвагена" мою сумку и садимся в машину. Фриц вызвался помочь, но Николь попросила его оставить нас наедине и он ушёл.

Николь сверяется с навигатором, бросает на меня осторожный взгляд в зеркало заднего вида — я предпочла сесть сзади.

Некоторое время мы едем молча. Я просто смотрю в окно, за которым мелькают швейцарские пейзажи, все эти аккуратные тёмные и освещённые домики, полосы чёрных деревьев и бескрайние луга.

Слёзы катятся одна за другой и я злюсь на себя за это. Но я не всхлипываю, лишь иногда тихо шмыгаю мокрым носом и вытираю основанием ладони слёзы. Наверное, у меня тушь потекла, ну да и фиг с ним — в аэропорте зайду в туалет и приведу себя в порядок.

— Судя по тому, как ты расстроилась, — говорит Николь, — для тебя это не просто сделка и секс. Я права?

Молчу. Не считаю нужным ей отвечать. Зачем? Я сейчас уеду и они забудут обо мне и будут гулять по набережной Цюриха втроём, ходить на пикники и заниматься в спортзале. Может поплавают в бассейне или сходят к озеру или на речку. Николь приготовит вкусную еду. Они будут шутить, смеяться и обсуждать что-нибудь интересное. А я прилечу в Москву, лягу на кровать, уткнусь заплаканной физиономией в подушку и укроюсь с головой одеялом. И это всё, чего мне сейчас хочется. И чтобы никто не трогал.

— Лучший путь к пониманию — диалог, — не сдаётся Николь. — В молчании люди замыкаются на себе. Если человеку хорошо, то это путь. А если плохо — беда.

Сказала бы я, да тебе вряд ли понравится то, что я скажу, Николь…

— Оля, нам ехать ещё полчаса. Я предлагаю просто поговорить. Ты видишь эту ситуацию так, как видишь, но каждый из нас — иначе. Если я смогу тебя выслушать, то возможно смогу и понять. А если ты сможешь понять и меня в ответ, то будет меньше обид. Зачем лелеять обиду? От этого плохо.

— Мне не от этого плохо, — не выдерживаю я. — Точнее, не только от этого.

— Расскажи мне от чего.

— Я из тех людей, кому больше нравится слушать, чем говорить.

— Умение слушать — качество, достойное уважения. Прекрасные слушатели — лучшие собеседники. И, я так думаю, людям, которые умеют слушать, всегда есть, что сказать ценного.

— Мне нечего тебе сказать.

— Хорошо, допустим. Но я помню, как мы общались на пикнике. И помню эту лёгкость, что была в нашем общении.

— Тогда было всё иначе.

— Разумеется. Тогда ты думала, что обманываешь ты.

Я вспыхиваю:

— Николь, всё не так, как ты думаешь!

— Не кричи, пожалуйста. Я ведь вовсе не хочу обидеть тебя. И ты напрасно думаешь, что я не вижу, как тебе плохо. Я вижу.

— Возьми с полки пирожок.

— Что, прости? Я не поняла этот оборот.

— Чизкейк. В подарок.

— Хм. Ты не могла бы перефразировать?

— Нет.

— Хорошо. Давай поступим иначе. Я расскажу тебе, как я это вижу — частично, лишь наше общение с тобой, а ты поправишь меня, если посчитаешь, что я не права, хорошо?

Скрестив руки на груди, молчу и смотрю в окно.

— Я допускаю, что ты имела мотивацию поступить так, как поступала. Но её имела и я. И мы сейчас не будем упоминать ни Влада, ни Фрица. Мы сейчас обсудим только нас двоих. Хорошо?

Надуваю щёки и с шумом выдыхаю сквозь сомкнутые губы воздух. Чего она хочет? Зачем теперь все эти разговоры? Всё безнадёжно испорчено! Какая разница, как мы общались на пикнике?!

— Я постараюсь абстрагироваться и расскажу, как было, — ровно, спокойно говорит Николь. — А было так: вы приехали к нам в гости, и поскольку мы не говорим сейчас о Владе и Фрице, а говорим только о нас, то я поправлюсь: ты приехала ко мне в гости. Я с радостью общалась с тобой, была гостеприимной хозяйкой и экскурсоводом. Всё хорошо, не так ли? За одним исключением. Ты меня обманывала, думая, что я тебя нет. Ты приехала ко мне домой и сразу стала вводить меня в заблуждение. И ты улыбалась, шутила, отдыхала вместе со мной. До тех пор, пока ты считала, что это ты обманываешь меня, а я с тобой полностью честна, тебя ведь всё устраивало, не так ли? И что же изменилось? Только то, что ты узнала, что обманывала не ты, а тебя. Пока всё верно? Я нигде не ошиблась?

Молчу.

Николь тоже умолкает.

И это молчание длится, наверное минуту.

— Мне не было в радость тебя обманывать, Николь, — тихо говорю я, по-прежнему глядя в боковое окно, где вслед за освещённой ночными огнями бензоколонкой с яркой вывеской проносится тёмный луг.

— А дело не в этом, Оля, — говорит Николь. — Мне тоже не было в радость тебя обманывать. Но я обманула тебя только в одном, а ты меня — очень много где. И при этом тебя всё устраивало. Прошла бы неделя, вы уехали бы и я так и осталась бы обманутой тобой. И ты бы мне улыбалась в глаза и считала меня хорошим человеком. А теперь ты считаешь меня дрянью, уверена. Только лишь потому, что узнала, что дела обстоят совсем другим образом: обманула не ты, а тебя.