Мне становилось непомерно грустно, в голову даже закралась мыслишка позвонить или написать отцу, чтобы он запустил в ход свои старые флотские связи и вернул все в нормальное русло. Учебка и рота молодого пополнения как-то уже влились в сознание, притерпелись, стали немножко своими, а теперь снова все менять. Грустно и тяжело.

Перевод затянулся. Я все шарахался с рюкзаком, а мой призыв уже убыл в части. Кто-то остался на учебу. Я ходил вместе с курсантами на занятия, так же получал люлей от Хромова и ротного, а меня все не забирали. Я стоял, как мне сказали, за штатом.

Как-то раз я сидел в инженерном классе, разбирал учебную мину на шарики-ролики, по совету англичанки озвучивал свои действия на этом самом языке и вдруг с ужасом почувствовал, что на мне нет сапог! Я покосился на прапорщика и осторожно заглянул под стол. Да нет же, вот они, на месте. Родные яловые, необрезанные – офицерские, как нам говорили сержанты – сапоги. Но я их абсолютно не чувствовал, как будто их и не было. Дожился, однако! Теперь мне в сапогах намного удобнее, чем в балетках.

Дальше – больше. Утром меня вызвали в штаб. Я снял рюкзак, привел себя в порядок, бодро затопал к месту назначения, отдавая честь сержантам, офицерам, прапорщикам, проходящим мимо, и вдруг всей спиной ощутил невыносимый дискомфорт. Почему испытывал неудобство, я понял только возле штаба, где меня уже поджидал ротный. У меня за спиной не было рюкзака. Вот ведь ерунда какая! Я шел по штабным коридорам за старлеем и все мучился этими вопросами.

Отмучился!

Оказалось, что на меня пришли какие-то выписки, и завтра меня увезут к новому месту службы. Опять все сначала. Здесь я хотя бы курс молодого матроса прошел и дедовщины никакой не видел. А что меня ждет там?

Я снова бегу, однако уже не так, как в учебке. Мне намного легче, чем остальным. Легкие ровно пропускают воздух, ноги поймали нужный темп, а голова отключилась на посторонние мысли. Ой, не дураки у нас в роте молодого пополнения были командиры. Пятнадцать-двадцать километров бега в день оказались абсолютно не лишними.

Тут все одного призыва, комсомольцы-добровольцы, спортсмены, почти все приехали откуда-то из специализированной учебки. Я моложе всех и пришел из «сапогов» – так здесь называют морскую пехоту. Тут нет взводов по двадцать восемь человек, как было у нас. Каждая группа меньше ровно вдвое. Уже есть коллектив, сложившийся без меня.

О том, как я попал в эту часть, меня никто не спрашивает. Все и так знают, что через Чернокутского. Меня не чморят, не наезжают, просто смотрят.

Командир группы – полная противоположность прежнему ротному, невысокий, сухощавый капитан-лейтенант Поповских, брюнет с правильными чертами лица, тридцати лет от роду. Все занятия с нами проводит сам. Кажется, нет той области военной науки, которой он не знает. Рассказывает очень увлекательно, с юмором и шутками. Приятно послушать, да и просто смотреть на такого человека. На службу приходит в гражданском костюме, а потом переодевается. Служит с интересом, как шепчутся матросы, иногда любит «покататься на синем дельфине», однако в пьяном виде никогда к подчиненным не лезет.

В первое же утро меня, еще не переодетого в морскую форму, погнали на пробежку. Я ожидал худшего, однако все прошло гладко, бежал ничуть не хуже остальных. В конце, когда была подана команда «максимальное ускорение», я рванул в своих яловых сапожищах так, что последние триста метров за мной стояли тучи пыли, а на землю сыпалась мелкая щебенка.

Мичман, заместитель командира, проводивший с нами зарядку, довольно заржал и сказал, чтобы я зашел к нему после завтрака в баталерку – переодеться. Он выдал мне новую форменку, воротник под названием гюйс, черную пилотку и почти невесомые короткие хромовые ботинки, два кругляша нашивок, именуемых на флоте «штат», и объяснил, что куда прикрепить.

Командир группы, зашедший в баталерку, сказал, что видел мою парашютную книжку. Он задал мне пару вопросов по этой части, остался доволен моими ответами, залез в шкаф, открыл ящик и сунул мне в руки парашютный значок.

– Вот тебе «прыгунок», носи на форменке, у нас разрешается. Спрашивать никто не будет, просто так у меня ни один человек его не наденет, но учти, спохабишься на прыжках, сдеру значок перед строем.

Минут сорок я приводил себя в надлежащий вид, пришивал «штаты» на положенные места, отглаживал брючины, заминал, как положено, пилотку. Мою старую форму мичман положил в вещмешок, с которым я прибыл. Сапоги я сам привязал к ремешкам, предназначенным для крепления химзащиты. Эта форма очень пригодилась мне для нарядов по камбузу и всяких строительных работ. А о преимуществе на зимних выходах хороших необрезанных яловых сапог перед короткими флотскими ботинками даже и говорить нечего. Правда, все это я узнал потом, а сейчас был совсем юный карась, водолаз-разведчик.

Служить и учиться здесь было очень интересно. Пока мы были в статусе молодой группы, проходящей боевое слаживание, не ходили ни в какие наряды и не привлекались на подсобные работы. Нам предстояло освоить всю программу обучения, совершить несколько прыжков, учебных спусков с аквалангом, поучаствовать в учениях. Только после этого мы станем полноценной группой специального назначения.

Надо сказать про одну интересную особенность нашей группы. Она была «английской». Занятия по заморскому языку проводили несколько преподавателей. Мы заучивали американский военно-морской слэнг, команды. Некоторые занятия по материальной части стрелкового вооружения проходили на английском языке. Матросы поговаривали, что есть еще группы «японцев» и «французов». С расспросами, как я понял, лучше ни к кому было не лезть. Значит, так надо. Мне-то что?

Как ни странно, с физической подготовкой мне здесь было намного легче. Бегать я не переставал, выпросил у своего мичмана поношенный рюкзак десантника образца пятьдесят четвертого года, забил его песком и носился на утренних кроссах с ним за спиной. Для занятий мы переодевались в маскировочные халаты, уже порядком потрепанные и выцветшие, получали оружие и снаряжение, макеты тротиловых шашек, выпиленные из дерева и залитые для веса свинцом, учебные гранаты, по нескольку автоматных рожков с холостыми боеприпасами, малогабаритные радиостанции «Сокол» и со всем этим добром летали по окрестным сопкам.