Кроме одной сестры и одного мальчика-воспитанника, призванных символически охранять Дворец, и, разумеется, утратившей разум сестры Симоны, которую заперли в пустой комнате, защищенной заклинаниями, весь Дворец Пророков собрался здесь, на холме над Танимурой, — около сотни воспитанников и вдвое больше сестер Света и послушниц. Но несмотря на такое количество людей, каждый чувствовал себя глубоко одиноким и стоял, погрузившись в молитвы. Во время погребальной церемонии, по традиции, все хранили молчание.

После ночного бдения над телами усопших у сестры Верны разламывалась спина. От заката до рассвета обитатели Дворца сообща поддерживали над мертвыми силовой щит и возносили молитвы. При этом по всему городу, не затихая ни на мгновение, гремели барабаны, и к рассвету сестра Верна готова была на всю жизнь возненавидеть этот инструмент.

С первым лучом солнца щит был снят, и каждый направил силу своего Хань на возжигание погребального костра. Языки пламени, рожденного магией, взлетели вверх, охватив поленья и два закутанных в саван тела: одно маленькое и плотное, другое — длинное и худое.

Пришлось перерыть все библиотеку, чтобы выяснить, как проводить церемонию — никто из ныне живущих никогда не принимал участия в погребении. Сей ритуал не проводился почти восемьсот лет — семьсот девяносто один год, если говорить точно. Со дня смерти предыдущей аббатисы.

Как удалось выяснить из древних книг, только душа аббатисы должна уйти под защиту Создателя в священной церемонии похорон, но в виде исключения сестры решили даровать такую же привилегию тому, кто так мужественно боролся за ее жизнь. В книгах говорилось, что такое решение может быть принято лишь при условии полного единогласия, и пришлось немало потрудиться, чтобы добиться этого.

По обычаю, когда солнце поднялось над горизонтом, поток Хань прекратился. Лишившись волшебной поддержки, погребальный костер угас, и на зеленом холме остались лишь пепел и пара обугленных бревен. Последняя струйка дыма взлетела ввысь и исчезла в светлеющем небе.

Серый пепел — все, что осталось в мире живых от аббатисы Аннелины и пророка Натана. Все кончилось.

Сестры молча начали расходиться — одни в одиночестве, другие вели, приобняв за плечи, мальчика или послушницу. Словно потерянные души, они брели вниз, к городу и Дворцу Пророков, возвращаясь в дом, где не было больше матери. Целуя кольцо на пальце, сестра Верна вдруг подумала, что со смертью пророка они в некотором роде остались и без отца.

Сложив на груди руки, она отсутствующим взглядом смотрела вслед уходящим. Ей так и не удалось помириться с аббатисой — и теперь уже никогда не удастся. Аннелина использовала ее — а потом унизила и разжаловала в послушницы только за то, что она, сестра Верна, выполняла свой долг и следовала приказам. Хотя Верна знала, что аббатиса сделала то, что должно было быть сделано ради общего блага, ей все равно было больно сознавать, что Аннелина просто использовала ее верность. И выставила дурой.

После того как Улиция, сестра Тьмы, ранила аббатису, Аннелина до самой смерти, все три недели, не приходила в сознание, и у сестры Верны не было возможности поговорить с ней. Только Натан, который делал все, чтобы исцелить аббатису, имел право входить в ее покои. Но в конечном итоге он потерпел поражение. И это стоило ему жизни. Хотя Натан всегда был на вид очень крепким, напряжение этих дней оказалось слишком велико даже для него. В конце концов, ему почти тысяча лет. И за те двадцать лет, что сестра Верна провела в поисках Ричарда, которого все-таки привела во Дворец, он тоже не помолодел.

Вспомнив о Ричарде, Верна улыбнулась. Она без него скучала. Искатель бывал порою несносен, но ведь он тоже стал жертвой планов аббатисы — хотя потом смирился и не держал на Аннелину зла.

У Верны сжалось сердце при мысли о том, что Кэлен, возлюбленная Ричарда, скорее всего умерла, как и было сказано в том ужасном пророчестве. Впрочем, в душе она надеялась, что этого все-таки не произошло. Аббатиса была женщиной весьма решительной и, хотя манипулировала многими людьми, делала это ради всех чад Создателя, а не для того, чтобы удовлетворить личные притязания.

— У тебя сердитый вид, сестра Верна.

Обернувшись, Верна увидела молодого волшебника Уоррена. Он стоял, засунув руки в широкие, расшитые серебром рукава темно-лилового балахона. Посмотрев по сторонам, она вдруг поняла, что они с Уорреном остались на холме вдвоем. Остальные темными точками едва виднелись вдали.

— Возможно, так и есть, Уоррен.

— Почему же, сестра?

Верна разгладила складки юбки.

— Возможно, я злюсь на себя. — Кутаясь в голубую шаль, она подумала, что лучше сменить тему. — Ты еще так юн — я имею в виду уровень твоего обучения, — что мне до сих пор не привычно видеть тебя без Рада-Хань.