Каблуки скользили по скользким плитам, а слёзы почти застилали глаза. Они были солёными и едкими, кислота, раздирали горло, давили на грудь так, что дышать больно.

Катрин не слишком хорошо понимала, куда вообще идёт, а этот проклятый дом – как лабиринт. Кажется, это вестибюль?

Опершись рукой об одну из колон, она хватала ртом воздух, стараясь не зарыдать в голос.

– Катрин!

Подхватившие её теплые руки не дали сползти на пол, прижали спиной к твёрдой опоре. Знакомый горьковатый запах окутал со всех сторон, а тепло казалось таким желанным.

Он обнимал её, словно становясь между ней и приближающимся к ней ужасом, но защита иллюзорна – он сам и есть ужас, причина её боли, заноза в сердце, убивающая желание жить, разрушающая всё вокруг.

– Катрин… не слушай Синтию. Она же нарочно это говорит, ты же понимаешь? Она злится и просто хочет сделать больно.

– Но ведь она не лжёт?

До этого она избегала смотреть ему в лицо, а тут подняла глаза и взглянула прямо, в упор.

К её отчаянию на тонком лице проступила растерянность. Он словно колебался, не зная, как смягчить. Или преподнести…

Катрин оттолкнула его от себя.

– Оставь меня.

– Не оставлю.

– Просто объясни – зачем?.. – ответ Катрин старательно пыталась отыскать в его лице, потому что правду на словах услышать сомневалась. – Зачем ты играешь со мной?! За что ты так?.. Я могу понять, почему ты хотел на мне жениться, но зачем играть моими чувствами?

Она билась в его руках, как птица в клетке, впрочем, не слишком убедительно. Страшно было это клетку взломать, ведь лететь ей было некуда. И она не хотела улетать, ей нужен был повод остаться.

– Я не играл.

– Ты лгал мне!

– Нет. Никогда. Ты знала обо всём, что происходило в моей жизни.

– То, что сказала сейчас Синтия – это правда?

У Альберта были густые ресницы. Густые и очень тёмные, по сравнению со светлыми, пшеничными волосами, иногда отливающими чистым золотом. Затрепетав, как крылья у бабочки, они опустились.

– Ясно. Убери от меня, пожалуйста, руки. Я не хочу иметь с тобой общего больше, чем это необходимо.

Он не пошевелился, продолжая удерживать её в клетке своих рук.

– Альберт? Я попросила меня отпустить?

– Катрин, я понимаю, как всё это нелепо звучит. И понимаю, что, возможно, сейчас ты меня презираешь. Даже согласен, что заслужено. Но ты выслушаешь то, что я скажу – не ради меня, может быть, ради нас обоих и уж, по крайней мере, ради себя самой. То, что было у меня сегодня – это на самом деле ничего не значит…

– Ты сейчас шутишь, да?

– Нет. Это была минутная вспышка, которую никто не счёл нужным погасить. Ни меня, ни Ральфа не связывают никакие романтические чувства и связывать не могут.

– К слову, эта вспышка далеко не первая…

– Катрин, послушай…

– Нет, это ты меня послушай. Не стану отрицать, мне сейчас больно и тошно, но я буду в порядке. Я это переживу. Со временем мы можем остаться друзьями. В конце концов, ты ведь не виноват, что ты такой, какой есть. Я читала, что ориентацию не выбирают. Мы рождаемся такими, какими рождаемся. Просто, прими это и живи с этим. Не нужно быть несчастным самому и делать несчастными других.

– Ты о чём сейчас вообще говоришь? Ах, это ты о модных в ваше время толерантных изысках?! Я не знаю, как там у других, но за себя могу сказать – я мог спать с мужчинами, и могу спать с женщинами. Но это не ориентация, Катрин! Это просто разврат.

– Всякий наркоман и пьяница говорят себе, что не больны. Что могут бросить в любой момент…

– Да. И это тоже. Катрин, это даже как-то… унизительно, хотя и заслужено. Я не испытываю романтических чувств к мужчинам. Иногда это похоть, всё равно, что рукоблудие вдвоём. Это как форма общения. И когда никому от этого нет зла – это одно. Но с тобой, понимаю, всё по-другому. Я виноват. И я раскаиваюсь. То, что случилось, было ошибкой, о которой я сожалею всем сердцем. Сожалею из-за тебя и из-за Синтии, которую ранил. Даже не знаю, что на меня нашло. Я так распущенно и безответственно не вёл себя с… да, пожалуй, с самого своего воскрешения.

– Я тебя слушаю, как песню. Ты ведь и в самом деле не понимаешь, да?

– Не знаю, чего я там понимаю, но точно знаю одно – я не хочу тебя терять. Я не могу тебя потерять. Ты для меня повод бороться с самим собой, с моей тёмной стороной, моими пороками. Я знаю, ты думаешь, что я говорю это потому, что хочу использовать тебя… или жалею… даже не знаю, но, Катрин, я говорю тебе правду, когда говорю, что люблю тебя! И в глубине души, под гнётом твоей неуверенности в себе, недоверия ко мне, ты знаешь, что это так, что я люблю тебя. Иначе ты бы за меня не боролась.