Я уже готов дотянуться до этой жизни, забрать себе…

Что может быть проще?

…склоняюсь к бледным губам, открываю рот…

– Аарон.

Эхо шепота бьет ультразвуком наотмашь. Рассеивает багряно-серую пелену перед глазами, заставляет одернуть голову, ползут черви трещин по площади, толпе и небу. Пахнет глинтвейном.

Ее запах…

Элисте. Девочка Эли из Изумрудного города, спасшая храброго льва и подарившая дровосеку сердце.

– Зачем такая, как я, понадобилась такому, как ты? Хочешь выпить меня? Как пил всех тех, кто был до?

Рычание рвется откуда-то из самого дна.

– Твой Бог… Он и правда так жесток, как ты полагаешь. Заставляет, принуждает, испытывает. Он забрал у тебя больше, чем у других, отнял все. Так выпей же его.

Голоса рвут на куски и ошметки, оглушают на миг и тут же вздергивает за шкирку. Два разных голоса, но почему-то сейчас звучат вместе.

– Как же жесток твой Бог, серафим… Отомсти. Все просто.

– Между нами твой голод, Аарон. Он всегда между нами?

Мне хочется поддаться на чужие уговоры жалкие мгновения, но эти мгновения меня знатно тормозят. И вот это бесит. Бесит уже по-другому. Другой уровень злости. Я встряхиваюсь, одергиваю себя, возвращаюсь.

– Так чего же ты ждешь?

Действительно, чего?

Грязный, жалкий и избитый прием.

Я наконец-то нахожу опору под ногами, понимаю, что делать. Ощущаю границы.

Ощущаю теперь эту дрянь одним огромным сгустком, сжатым, стянутым, запутанным клубком. Полагаю, что сплетен он вокруг Элисте. Вокруг настоящей Эли.

И я все-таки склоняюсь к ее губам, чувствуя в груди знакомый жар, открываю рот. Губы Лис холодные, недвижные.

Я отстраняюсь, надавливаю на подбородок и снова прикасаюсь к Эли. Пью и глотаю, втягиваю в себя эту мерзость, чем бы она ни была.

И она даже пробует сопротивляться первые мгновения, а потом рвется, трескается, поддается. Натяжение ослабевает с каждым моим следующим вдохом. Я пью и забираю, и уничтожаю. Делаю то, ради чего, как и сказала Данеш, был создан.

Я запираю это в себе. И мой ад – раздразненный, взбешенный зверь – наконец-то находит то, на чем можно отыграться. Впитывает в себя это с радостным воем, вонзается и впивается, тянет и тянет, до тех пор, пока перед мной не появляется свет.

Знакомое серовато-молочное свечение.

До тех пор, пока запах глинтвейна не заполняет собой все.

Ее запах, ее свет.

Лис.

Я делаю последний глоток, чтобы не осталось ни капли, отрываюсь от губ Громовой, валюсь на пол. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Сэм тоже на полу, все еще с рожей-черепом, все еще касается лба Элисте костлявой рукой. А она дышит наконец-то ровно, наконец-то я вижу и чувствую пса, наконец-то можно выдохнуть.

– Я твой должник, - скриплю.

Скриплю с трудом, выталкиваю из себя эти слова. Они непривычны и неприятны. Ощущение такое, будто нажрался битого стекла.

Сэм склоняет голову сначала к одному плечу, потом к другому, будто прислушивается.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь понять, не затрубили ли ангелы, не наступил ли конец света.

– Катись… в Лимб, падший, - дергаю я плечом, поднимаясь на ноги.

– Дай две минуты и с радостью.

– Я засек.

Эти две минуты мы сидим в полной тишине, я смотрю на Элисте. В голове полная каша и бардак. Желание вытрясти из собирательницы душу за то, что свалила не понятно куда, за то, что вляпалась непонятно во что, крепнет с каждым ее следующим ровным вдохом. Желание запереть к чертям в доме тоже.

Шорох одежды поднимающегося на ноги Самаэля выдергивает из несвойственного мне состояния самокопания.

– Мне жаль, Аарон, - качает он головой и исчезает.

Последние слова царапают, дергают и переключают долбанные рычажки в моей голове. Ну, потому что, когда тебя жалеет Смерть… стоит, наверное, все-таки задуматься. Пересмотреть приоритеты, что ли? Заняться спортом, бросить пить. Что там еще делают в подобных случаях? Проблема в том, что я слишком стар. Проблема в том, что, на самом деле, сейчас я не могу сосредоточиться больше ни на чем и ни на ком кроме Эли.

И я тупо сижу еще какое-то время на полу, потом все-таки поднимаюсь, заставляю перелом Лис исчезнуть, беру ее на руки и опускаюсь на диван.

Сижу и смотрю.

Пробую понять, что только что сожрал. Данеш права: оно древнее.

И больше я не понимаю ни черта. Древнее и сильное. И прикасалось к Эли, чуть не убило пса внутри, а значит, и саму Громову. Вопрос на миллион: специально или просто так совпало?

Отчего-то кажется, что я что-то забыл.

Лис дышит ровно, уже не кажется такой бледной, ее ад и ее свет почти такие, как всегда, запах осени тоже. Только невероятно раздражает кровь на виске. Я убрал рану вместе с переломом, а вот кровь убрать не получилось. И я пробую стереть ее пальцами, но она засохла и получается у меня хреново.