Треск был ужасающий – словно гроза, землетрясение и короткое замыкание на высоковольтной линии слились в дружном хоре. Все до единого стекла в окнах отозвались непривычным уху дребезжанием. Я стоял в темноте с пустыми руками, моргал, а черный неуклюже топал прочь, заслоняя собой свет.

Самочувствие у меня было – словами не передать. Руки, ноги и голова ныли и дрожали, но, ощупав последнюю, я крови не обнаружил. Звякнул телефон на столе, я снял трубку, обалдело поднес к уху.

– Вы какую службу вызываете? – спросил мужской голос.

– Полицию! – услышал я мамин крик.

– Извините.– Я положил трубку, оттолкнулся от стола, выпрямился. Споткнулся о бледные останки клавиатуры. Буквы, точно выбитые зубы, россыпью валялись округ. Нога наткнулась еще на что-то; я наклонился и поднял длинную железяку. Кое-как вскарабкался по лестнице, но лишь увидел захлопнувшуюся входную дверь.

Вновь закружилась голова. Я поплелся в кухню, обнаружил сломанный замок в двери, а на столе две красные канистры, полные бензина. Выглянул в коридор, не выпуская из руки железку, тяжесть которой начал ощущать только теперь, и крикнул:

– Мама! Мам, все в порядке. Кажется…

Тут пришлось сесть, потому как череп вдруг превратился в колокол, а слово «язык» применительно ко мне поменяло свое значение. В ушах зазвенело. Я положил на кухонный стол ладони, а на них положил голову и подождал, пока в ней угомонится эхо.

– Добро пожаловать в Аргайл,– сказал себе я.

Вспыхнул мучительно резкий свет. Мама принесла мне халат, набросила на плечи полотенце, дала переслащенного чаю. Помнится, я думал тогда о переслащенном чае и о папиной смерти и бубнил про флаг в своей ноге, а мама промывала мои ссадины и заклеивала их пластырем, и я недоумевал, чем это она так расстроена и почему у Джеймса испуганное лицо.

Вскоре приехали полицейские. Они мне показались такими большими, такими важными. Задали уйму вопросов. Позже наведался доктор Файф – растрепанный и под хмельком, явно еще не ложился, и я, помнится, выспрашивал, как у него дела-делишки, не шалит ли сердчишко.

Мы сидели на парапетах. Я устроился лицом к холодному северному ветру. Ждал головокружительного дежа-вю, но не дождался. Может, слишком много всего случилось за последнее время, а может, его, времени, прошло слишком мало.

– Ну, или какой уж там есть языческий вариант того же самого,– сказал Льюис.– Соглашаешься?

– Конечно.– Я опустил глаза на торчащее из складок старой фамильной шали розовое пятнышко. У Кеннета Макхоуна закрыты глазки, личико такое сосредоточенное, будто сон – это важнейшее и вполне осознаваемое занятие. Одна ручонка под подбородком – большой палец с мой ноготь. Пальчики неспешно шевелятся, как морской анемон в подводном течении. Я покачивался вместе со спящим ребенком и приговаривал: «Баюшки-баю…»

Я посмотрел на сидевшую подле Льюиса, обнимая его за талию, Верити. Она на секунду отвела взгляд от личика сынишки.

– Дядя Прентис, крестный.– Улыбнулась.– От такого предложения только законченный грубиян откажется.

– У каждого человека, Прентис, свой индивидуальный спектр поглощения.– В соларе замка Дайана Эрвилл достала из выставочной витрины блюдо резного стекла (фирма «Корнинг гласс уоркс», первая четверть века) и, протерев его микроволокнистой салфеткой, осторожно вручила мне. Мы оба, перед тем как прийти сюда, надели белые перчатки. Я взял блюдо, похожее на огромный кристалл льда с излишком осей симметрии, и поставил на стол, на самый верхний лист упаковочного пенополистирола. Завернул края, расправил поверх блюда, переместил в большую коробку, закрыл крышкой, поднял оставленную на столе Дайаной карточку и прилепил ее к коробкиному боку, на видное место. Отнес к двери, водрузил на пятерку ранее наполненных и составленных вертикально коробок. Всего в такой колонне их должно быть шесть – первая партия готова.

– Спектр поглощения? – скептически переспросил я, когда мы начали заново всю процедуру, на этот раз с кувшином из горного хрусталя, продукцией «Фритше Энтзоргунг».

Дайана, в бейсбольных бутсах, черных теплых трениках и хлопчатобумажной спортивной фуфайке с надписью «Ю-Си-Эл-Эй» [110] , кивнула головой с «конским хвостом», дохнула на кувшин, протерла.

– Люди много чего поглощают. Чужие интересы и все такое. Если спектр твоей жизни принимает другого человека, принимает все то, во что он верит, чем интересуется, в чем участвует, ну, и так далее, то для тебя спектр такого человека будет вроде звездного, полоска из мягко переходящих друг в друга красок, от фиолетовой до красной, с черными линиями – там, где человек поглотил нечто значительное для него…

– Что за астрономическое воображение! – ухмыльнулся я.—Дайана, тебе на Мауна-Кеа кислорода точно хватало?

– Это просто излюбленная тема, Прентис. Лучше, чем верить в кристаллы.– Она вручила мне тщательно протертый кувшин.

– Так-то оно так, но все-таки это не по-калифорнийски.– Я наполнил тонкий резной хрусталь пенополистироловыми горошинами из другого гигантского мешка. Помнится, при этом я широко улыбался.

Дайана крикнула, хрусталь запел в ответ. После мы обменялись сигналами.