Но в самый пиковый момент, когда Мэрион начала выдавать особенно интересные звуки, под нами обрушилась машина.

Она с апокалиптическим грохотом ударилась о бетонный пол гаража. Едва ли важное в тот момент чувство симметрии заставило меня подумать, что не надо было нам укладываться на заднее сиденье, а лучше бы я примостился над коробкой передач, и тогда нижняя половина тела Мэрион была бы на мне, а верхняя – на заднем сиденье. Тогда бы «лагонда» не подалась назад, не соскользнула бы с деревянных брусьев, не врезалась бы багажником в штабель банок и канистр, не раздавила бы их о старый уэльский кухонный шкаф, сосланный в гараж несколько лет назад и набитый инструментами, запчастями и просто хламом, и не наклонила бы его так, что о восстановлении равновесия не могло уже идти и речи. С душераздирающим скрипом он кренился на машину, и хотя сам все-таки не упал, но зато щедро осыпал своим содержимым – красками, гаечными ключами, гайками, лампочками и тому подобным – прикрытые брезентом багажник, заднее стекло и крышу «лагонды».

Грохот был ужасающим и казался бесконечным. Я обмер от страха, челюсть отпала, оргазму – во всяком случае моему – тут же пришел каюк, а какофония все сотрясала гараж, машину и мое тело. В салоне поднялась пыль, Мэрион оглушительно чихнула и почти вытолкнула меня из себя. По заднему стеклу ударило нечто тяжелое, и оно вмиг побелело, превратилось в микромозаику из фраг-ментиков.

Шум наконец прекратился. Я хотел предложить бегство – чем дальше от гаража мы окажемся в ближайшие минуты, тем больше у нас шансов остаться неразоблаченными,– но тут руки Мэрион стальной хваткой вцепились в мои ягодицы, она прижалась горячим, в струях пота лицом к моему лицу и прорычала слова, к которым мне – как и большинству мужчин, наверное,– пришлось впоследствии привыкнуть в похожих, хоть и не столь драматических ситуациях: «Не останавливайся!»

Спрашивается, отчего бы и не подчиниться? Но я в тот момент думал не о том, что делал. И это, возможно, тоже был прецедент.

У Мэрион, похоже, наступил оргазм – и совпал он с обрушением заднего окна. А может, и стал причиной этого обрушения. Нас обоих засыпало остроугольными стеклышками, они были зеленоватыми в брезентовом сумраке, смахивали на тусклые изумруды.

Мы какое-то время ничего не делали, только тяжело дышали, и вытряхивали из волос друг друга битое стекло, и нервно смеялись. Наконец приступили к непростой задаче: надо было одеться на заднем сиденье зачехленной и усыпанной битым стеклом машины.

Последние тряпки мы напяливали уже не в «ла-гонде», но внутри гаража. Заодно вытряхнули из одежды осколки. Мне хватило ума закинуть это крошево в салон и равномерно распределить по заднему сиденью, уничтожив на зеленой коже силуэт Мэрион (я с малой гордостью и большим страхом обнаружил там пятнышко, оставленное, скорее всего, не мною, а моей партнершей, но с этим поделать ничего было нельзя, только растереть носовым платком). Мы заперли гараж, вскочили на велики и покатили к холмам.

Лишь через неделю папа обнаружил в гараже картину бедствия. Но так и не выяснил, что именно произошло.

Льюис грозился рассказать ему, но тут я сам виноват: выболтал братцу по глупости. А потом я узнал, что Льюис и сам сношался с Мэрион, причем дважды – в предыдущие выходные, когда она к нам приезжала. Я сразу посулил, что стукану в полицию – Льюис ведь старше, чем Мэрион, а значит, это дело подсудное, рост лени не совершенно летний (я смотрел по телевизору юридическую передачу). Льюис пообещал: если настучу, он все папе расскажет про машину… Вот так-то: я был совсем мальчишкой, а уже не поделил с братом бабу.

– Как я рад тебя видеть, Дженис! – Льюис пожал руку тете, а потом взял ее за локоток и поцеловал в щеку.– Ты должна позвонить Мэри и Кену, они наверняка обрадуются.

– Позвоню,– улыбнулась она и застегнула ворот куртки из перчаточной кожи.

Льюис повернулся ко мне:

– Ну что, братец, мы точно не можем тебя соблазнить?

– Точно,—ответил я.—Работы невпроворот. Развлекайтесь без меня.

– Да ладно тебе, чувак,—дохнул пивом Гав, после чего обнял рукой за плечи и стиснул так, что из меня едва не вылезли внутренности.– Еще ж совсем рано.

– Да, Гавин, время детское, но мне надо домой. Тебе тут как, понравилось?

– Ага, все в кайф.

– Такси! – выкрикнул Льюис.

Мы стояли на Байэс-роуд, у входа в бар «У Рандана», который должен был вскоре закрыться. Льюис, его приятель еще с университетской скамьи, девчонка – то ли подружка Льюиса, то ли нет, и Гав договорились ехать в какой-то кабак в центре города. Я отказался, Дженис тоже.

– Ладно, Прентис, на выходных увидимся.– Льюис выдержал паузу, в течение которой распахнул для подружки (или не подружки) дверь такси, затем шагнул ко мне и крепко обнял: – Рад был тебя видеть, младшой.

– Угу, береги себя,– похлопал я его по спине.– Всего наилучшего.

– Спасибо.

Они уехали, а мы с Дженис пошли по Байэс-роуд туда, где она оставила свою машину. Зарядил дождь.

– Пожалуй, не откажусь, если кто-то предложит меня подвезти,– сказал я.

– Нет проблем.– Она вынула из наплечной сумки маленький зонтик, раскрыла – дождь пошел пуще. Вручила зонтик мне: – Держи, ты все-таки повыше.– Взяла меня под руку, и нам пришлось наклониться друг к другу, чтобы хоть головы остались сухими под хлипким матерчатым блюдечком. От нее пахло табачным дымом и духами «Наваждение». Мы с Гавом и тетей Дженис после представления нашли Льюиса – он устроил прием в маленькой гримуборной. Позже мы все спустились в бар, и Льюис объявил, что желает ужраться после закрытия. Дженис выпила пару бокалов какой-то шипучки и, похоже, нисколько не захмелела. Я решил, что не будет особого риска, если она меня подкинет до дома.