Из глубины кафельного пространства, обозначавшегося прежде как курительная комната, а ныне более соответствующего бассейну с приспущенной водой, выпрыгнул мужичок в сильно засаленной и оттого поблескивающей, словно кожаная, кепочке.

– О, привет!
– ошалело выдохнул он.

– Приве-е-ет!
– нерешительно протянул я.

– Никита, старикан, ты чё, не узнал, что ли?

И тут я догадался, что этот мужик в засаленной кепочке не кто иной, как мой коллега, актер киностудии Юрка Никуличев.

– Хо, Юрбан, разбогатеешь, - прогнусавил я закупоренным носом. Погоди, я щас.

И нырнул в зону плотной загазованности.

Юрка вызвался проводить меня до Щорсовского корпуса.

– Пойми, теоретически мы все в дерьме по уши, - рассуждал он, закуривая и предлагая мне сигарету.
– Не сегодня завтра все это национальное достояние, - он обвел рукой вокруг, - с чавканьем и хлюпаньем провалится в канализационный люк. Смотри, они всё сдают коммерческим структурам, а бабки куда? Себе в карман! У них знаешь какие зарплаты? На фиг им кино?! Наш генеральный в свое время наснимал и про революцию, и про контрреволюцию. На хрена ему, скажи, сейчас жилы рвать, когда и так от зеленых карман по шву лезет? Он щас рассусо-о-оливает о выживании в условиях рынка. И он лично классно выживает, я тебе доложу. Ха, он даже сторожить то, что еще осталось, не хочет. А пусть тащут... Кина не будет!

– Юрик, а ты-то как выживаешь?
– спросил я, выплюнув струю табачного дыма.

– И везде так, - продолжал он распаляться, не обращая внимания на мой вопрос.
– И новые слуги народа - бандиты отъявленные. Они с нас дерут налоги и жируют себе... Им хватает, и еще на всякий случай домик в Швейцарии. А то, что страна, как этот сортир... Твою мать! С валяющимися в луже батареями отопления и унитазами с проливающимся дерьмом!..

– Юрик, ну хватит, а то меня стошнит. Мне в форме надо быть: я к капиталистам наниматься иду.

– А-а-а! Ну, тогда между нами социальная пропасть. Ладно, пока.

– Да подожди! Ты где сейчас?

– А сторожем. Первый павильон сторожу. Там щас классный склад устроили деловары. Автопокрышки, итальянская мебель, тюки какие-то. Вообще, хорошая идея: удобно, просторно, не жарко. Есть еще, может, слышал, планчик Довженковский сад к чертовой матери вырубить - зафигачить стоянку для трейлеров. Заезд удобный - прямо с трассы, и фуры в первый павильон удобно загонять. Отлично! Во как нонешние лопахины-то!

– Ты же актер клевый, - проговорил я как-то виновато.
– Вон какой темперамент бешеный.

– Ну и что?
– пожал он плечами, все удаляясь от меня.
– Вот пытаюсь на "Визави" сделать свою передачу, но они говорят, сначала найди спонсора. Но у меня такая задумка... Тут скорее заплатят, чтобы это никто не увидел. Так что пока как сторож спонсирую с горем пополам пропитание своего семейства. Ладно, Никита, ни пуха...

Пришлось тихо выругаться:

– К черту!

И я ступил в кондиционированный рай телекомпании "Визави".

Охранник, обнаруживший меня в списке допущенных, как и подобает у врат рая, был сущим ангелом:

– Прошу вас, в конце коридора лестница на второй этаж... Осторожно, здесь ступенька.

Ему бы не в пятнистой форме быть, перетянутой ремнем из грубой кожи, а в каком-нибудь широком и длинном, до полу, одеянии из летящей белой ткани. И рожа смазливая. Ангел-душка!

Я вообще испытываю невероятный кайф, когда изредка доведется зайти в современный офис какой-либо фирмы, не придушенной окончательно налогами. Тело оживает, будто после контрастного душа, вся кожа дышит. Сразу чувствуешь себя достойным человеком в достойном интерьере. У меня, будто у мальчика в игрушечной лавке, начинают глаза гореть от этой мебели, вращающихся и катающихся кресел с воздушной помпой, галогенных светильников, легко и плотно закрывающихся окон и дверей с замысловато витыми, точно литерные сказочные буквы, ручками, выровненных гипсокартоном потолков и стен, обклеенных изящными обоями под мраморную крошку. Господи, можно прожить всю жизнь в дикой пещере - в хрущобе, как жили мои заводские работяги родители и живу теперь я, и думать, что ты - человек. Между тем истинно цивилизованные современные человеки располагают свои тела в обширных белокожих мягких креслах, отхлебывают душистый греческий коньяк и сыто цедят слова в игрушечную трубку мобильного телефона.

Дверь в шестьдесят шестую комнату открылась, и в коридор выплыла красавица Ксюша. За ней выглянула Зина.

– О, Никита, ты прирулил, - кивнула она мне.
– Сейчас, жди. Да причешись, горе мое!

И она исчезла за дверью.

– Что, тоже продаваться?
– надменно, как мне показалось, спросила Ксюша.

Я пожал плечами. Она смерила меня с ног до головы - мелькнула мысль: вот так Ксюша выбирает себе шмотки.

– Думаю, у тебя получится: ты парень видный. К тому же, по-моему, он мужиков любит больше. Ты курточку-то сними.

Я замялся:

– Дык у меня там, видишь, майка совсем без рукавов.

– Хо-о!
– закатила глаза Ксюша.
– Ты что, необразованный? Ты ж не хам трамвайный. Я же тебе толкую: твои ручищи как раз ему и понравятся. Сигарету будешь?

Она закурила.

– Слушай, что тебе говорят: я на них не то что собаку - мамонта съела. Я еще с первой своей картины поняла: во время проб надо спать с режиссером, а когда уже утвердили - с оператором, шоб покрасивше снимал. Опыт!
– И, затянувшись глубоко, Ксюша добавила: - "...сын ошибок трудных".