Хайди знала ответ Сэма еще до того, как он его озвучил.

– Поглядим, – сказал он. Как только речь заходит о поездках за границу, Сэм «поглядимкает» всю ее замужнюю жизнь. Каждое второе Рождество навещает свою мать, живущую в Алагарви [3] , но всегда в одиночку…

– Так напомни мне, куда ты ведешь меня на нашу годовщину? – спросила она.

– Ой, ради бога, если и правда хочешь знать, так я тебе скажу. Но потом не ной, что я испортил тебе сюрприз.

– Тогда валяй, выкладывай!

– Ладно. Ну, я снял нам прицеп в Олдборо на выходные и планировал устроить пораньше с утреца пикничок с завтраком, чтобы могли начать день там, где все заварилось, – в лучах восходящего солнца…

– О-о, как мило, – ответила Хайди, ни на йоту в это не веря. Однако Сэм явно считал это чутким, романтическим жестом. – Замечательная идея.

– Я так и думал, – ответил он. – Но потом вспомнил, как вытянулось лицо моей супруги, когда я в прошлом году повел ее в паб, так что вместо того купил билеты на мюзикл в лондонский Вест-Энд, а потом будет роскошный обед в шикарном ресторане и номер в отеле в Ковент-Гардене.

Хайди знала, что этого не может быть, но все равно подыграла.

– Ты серьезно? А нам это по карману? У нас на носу лыжная вылазка в школе Джеймса…

– Да, по карману, – отрезал Сэм, и Хайди уловила нотку раздражения в его голосе из-за ее сомнений. – Я заранее начал понемногу откладывать деньги на это.

Хайди открыла было рот, чтобы сказать еще что-то, но передумала. И вместо того поднесла только что накрашенные белые ногти к камере.

– Как по-твоему? – спросила она.

Но не успел муж ответить, как экран погас.

– Сэм? Нас что, разъединили?

Тем временем в машине, ехавшей в нескольких милях позади, Сэм стукнул по приборной доске в попытке заставить экран снова заработать. Вот она, расплата за игнорирование автонапоминалок машины о плановом полугодовом ТО, обновлении софта и приложения для диагностики проблем. Хайди он на ТО тоже еще не записал, но ей об этом знать незачем. Есть много такого, о чем ей знать не следует…

– Я по-прежнему тебя слышу, – ответил он.

– Что там стряслось?

– Должно быть, мы попали в черную дыру вай-фая.

– Тогда почему мой GPS перепрограммирует себя на другой маршрут?

Сэм поставил уже опустевшую миску от каши на соседнее сиденье.

– Он так порой ведет себя, разве нет? Знаешь, если впереди стряслось ДТП или какие-нибудь проблемы… – Сэм бросил взгляд на собственный экран. – Погоди-ка, мой делает то же самое. Что… куда, к чертям, он везет…

Закончить предложение ему шанс не выпал. Голос, прозвучавший из динамиков после этого, не принадлежал ни одному из них.

– Я смогу, я смогу, я смогу…

Шабана повторяла эту мантру под нос снова и снова, пока машина ехала, оставляя позади единственный дом, который она знала на протяжении двадцати лет. «Это происходит на самом деле», – подумала Шабана. Невообразимое становится реальностью.

Прошло всего тридцать минут с того момента, когда ее сын Рейанш переступил порог ее родного дома, умоляя, чтобы она его выслушала. Хоть Шабана и безмерно обрадовалась при виде него, но его безопасность была для нее прежде всего.

– Что ты тут делаешь?! – спросила она, беря его лицо в ладони и мечась взглядом от своего первенца к домам соседей, чтобы проверить, не засек ли кто-нибудь его возвращение. Он совсем запыхался. – Ты же знаешь, что тебе сюда нельзя. Тебе здесь опасно.

– Это уже не важно, – ответил он. – Умоляю, мама, ты должна меня выслушать. Это шанс, которого ты ждала, – вырваться отсюда.

– О чем ты таком толкуешь, сынок? Что стряслось?

– Дело в папе. Его арестовали.

Шабана отступила на шаг на крыльцо, покачивая головой, словно не расслышала.

– Что значит его арестовали? За что?

– Подробности я не знаю; знаю только, что его адвокат позвонил с просьбой, чтобы ты внесла залог за папу. А поскольку ты по-английски не говоришь, он позвонил мне. Единственное, что сказал его стряпчий, – арест связан с торговлей людьми.

Шабана уже слышала это выражение, но спросить, что оно значит, ей в голову не приходило.

– Это когда людей незаконно провозят из одной страны в другую, – продолжал Рейанш. – Мужчин зачастую продают для подневольного труда, а женщин принуждают к проституции.