Он видел хищные машины, они рыскали по следам разрушений, которые сами наделали. Ни одна из них к нему не приближалась, наверное, потому, что он устроился подальше от этих следов. Постепенно у него складывалось впечатление, что, по-видимому, целью этих машин были следы сами по себе: они сплетались в густую сеть, по всей зоне, как будто машины не столько стремились добраться до какого-то конкретного места, сколько обязаны были проложить побольше маршрутов в пределах видимости из этих зданий.

Но действительно ли им нужно создавать опустошенные полосы, чтобы ходить по ним?

А может, они обдирают землю не просто так, может, им велят люди с луны и видят в этом какую-то цель и смысл? Возможно, они боятся, чтобы не подкрался враг. Возможно, они хотят лишить разведчиков всякого укрытия.

Возможно, лунные люди умышленно желают продемонстрировать опустошение, а может быть — противно подумать — находят такие разрушения эстетичными.

Он мог бы пройти к зданиям, как собирался, и представиться какому-нибудь начальству. Но мысль об эстетичном разрушении заставила его надолго задуматься.

Ниже его укрытия прошла машина, испуская впереди себя свет, яркий, как от солнца. Лучи тянулись вдоль изрезанной колеями земли, скользили над травой по краю зоны разрушения. Колес у машины не было, она ползла на соединенных между собой пластинах. Передняя часть ее представляла собой коготь, машина его держала на весу. Возможно, он нужен ей, чтобы копать или сдирать верхний слой земли. А может, это оружие.

Конечно, никому не захочется подойти к этой штуке и спросить о ее склонностях.

Луч света ударил в камни и побежал по холму, Манадги затаил дыхание и застыл, боясь шевельнуться. Он говорил себе, что наверняка кто-то сидит внутри и командует машиной, но перемещение луча было совершенно неживое, механическое, как в часовом механизме или заводной игрушке, — от одного вида по телу ползли мурашки.

«А вдруг они и есть заводные, эти машины? — спросил он себя. — Вдруг хозяева просто выпускают их на свободу разрушать все вокруг, бросают на волю судьбы и не заботятся, кого или что они уничтожат?»

Копье света от клацающей машины метнулось назад. Манадги решил, что пролетело оно слишком близко, попятился от своего места — и вдруг застыл, заметив блеск стекла и гладкого металла прямо под собой, среди кустов и травы.

Наверное, это глаз, единственный глаз машины, который высунулся из травы, но пока что не двигается, очевидно, еще не знает, что я здесь…

Манадги пришел сюда, надеясь осторожно и обдуманно вступить в контакт. Но не с этой вещью. Нет уж, только не с ней. Он затаил дыхание, подумал, решится ли сдвинуться с места, или же оно само двинется, и, кстати, долго ли этот глаз был здесь, пока свет от машины не выдал его?

Покрытый кустами участок, где исчезла машина с когтем, был сейчас темен, Манадги сидел на корточках в неудобной позе, наполовину готовый уйти отсюда — и сомневаясь, решится ли. Он гадал, не рыщут ли здесь с механической терпеливостью другие такие машины, не прячутся ли такие глаза повсюду в траве и камнях — а я просто каким-то чудом проскочил мимо них незаметно. Он трепетал от этой мысли: именно на мне держатся сейчас судьбы больших людей, и от моего благоприятного или неблагоприятного решения (и от суммарного числа этих странных и чужих участников, о количестве которых даже гадать не приходится) зависят весы Фортуны, застывшие в неустойчивом равновесии; сейчас я приму решение, оно склонит ту или иную чашу и приведет в движение события — на благо или во вред айчжи, чьи интересы связаны со многими, многими жизнями.

Совершенно ясно, что лунные люди не имели права вторгаться на землю татчи, в пределы власти айчжи. Они в своем высокомерии и могуществе причинили вред и тем бросили вызов людям всей земли — но сейчас не все люди, а я один должен решать, что делать и ждать ли здесь дальше, рискуя, что глаз вдруг выпустит ноги и побежит с докладом или, например, подаст голос, известит другие глаза и вызовет машину с когтем обратно на этот склон.

Но пока что глаз ничего не делает. Может, он закрыт. Может, он не является целой самостоятельной машиной, а только частью от какой-то поврежденной машины. Если они падали с неба, то, может быть, испортился парус-лепесток и какая-то машина разбилась о камни…

Он едва перевел дыхание — и тут же двинулся обратно, тихо, осторожно, напрягая во мраке свои живые глаза, не сводя их с неживого, стеклянного глаза, стараясь не нашуметь и пугая себя вопросом, а нет ли у этого глаза ушей, не услышит ли он шелест одежды, или дыхание, или — и это ему тоже казалось возможным — стук сердца. Но глаз неподвижно и молча сидел в темноте — может, ослеп, может, спит или притворяется. А могут ли заводные вещи слышать, нюхать, думать?

И еще — как они узнают, когда и куда двигаться? Неужели сами включают и выключают свои выключатели? Это, пожалуй, невозможно.