Вероятно, вдова ценила Бабса выше, чем любого из людей. Вот это как раз ему было понятно. Она стара. Если что-то случится с Бабсом, то, подумал он, жизнь Илисиди потеряет абсолютно невозместимую составную часть.

Но это рассуждение было чисто человеческим. Как в любом случае, когда дело доходило до эмоций атеви, он не знал, что на самом деле чувствует Илисиди к этой метчейте — а ведь она избила человека, который причинил этому зверю вред. Забыть об этом всего на две секунды — значит, попасть в ловушку, допустить опасный, чисто человеческий просчет в самой гуще ситуации, от которой звенят колокола тревоги вдоль всего позвоночника, — а еще он не мог настроить свой разум на происходящее, понять сигналы, которые получал от Банитчи и Чжейго. Господи, что здесь происходит?

Но он не мог сложить все в цельную картину, не поняв, какие мотивы толкают Илисиди, что она ценит превыше всего, где от нее ждать логичных поступков, а где — нет.

Разум его работал на чрезмерно высоких оборотах, мчался по бессильным логическим цепочкам, протягивал связи между пунктами, которые не были связаны, пытался припомнить, какие именно особые и переменчивые пункты разговоров заставили его поверить, что то, во что он верит, истинно намеки на мотивы и политические соображения людей, которые лгали, когда излагали ему самые основные факты, легшие в фундамент его представлений.

Довериться инстинкту? Худшее, самое худшее, что может сделать пайдхи в сложной ситуации. Инстинкт у меня человеческий. И чувства человеческие. И все разумные предположения — тоже явно человеческие…

Илисиди объявила, что пора выступать. Дороги еще добрых пятьдесят миль, считали атеви, и она полагала, что они могут добраться до места к полуночи.

— Эти горожане никак не могут ожидать от нас такой скорости, объяснила она. — Они не представляют, что метчейти могут идти через холмистую местность так быстро, они мыслят другими категориями. Чертовски много они успели позабыть. Чертовски много всего об этой земле они вообще никогда не знали.

Она уперлась тростью в землю и встала.

Брену хотелось верить Илисиди. Хотелось доверять ее словам. Эмоционально… человеческой душой… ему хотелось считать, что она действительно любит эту землю и хочет сберечь ее.

Разумом же он хотел бы получить ответ на вопрос, зачем отсылать метчейти обратно в Мальгури — где, наверное, мятежники едят завтрак со старинного фарфора.

Он не встал вместе с остальными. Подождал, пока медик соберет свои вещи и уйдет.

— Банитчи-чжи, — заговорил он наконец, не поднимаясь с колен, очень тихо. — Она отсылает метчейти. А они нам еще могут понадобиться. Разумно ли это, нади-чжи?

Желтые глаза Банитчи остались бесстрастны (просто зло берет!). Он моргнул один раз. Губы даже не шевельнулись.

— Банитчи… Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем Табини так поступил? Почему просто не спросил меня, как я ко всему этому отношусь?

— Идите, нади, готовьтесь в дорогу.

— Почему вы разозлились, когда я прибежал помочь вам? Сенеди бросил бы вас без всякой помощи, без…

— Я сказал, собирайтесь. Мы выезжаем.

— Неужели я ошибаюсь полностью, во всем? Скажите прямо, Банитчи. Почему она отсылает метчейти, когда мы еще не знаем, что опасность миновала?

— Помогите встать, — буркнул Банитчи и протянул руку к Чжейго.

Брен подхватил его под другую руку, Банитчи поднялся и попробовал опереться на сломанную ногу. Лодыжка не держала. Банитчи охнул, с трудом перевел дыхание и, с помощью Брена и Чжейго, доковылял до своей метчейты и ухватился за посадочный ремень.

— Банитчи-чжи!

Наверное, это последняя минута, когда можно поговорить с Чжейго и Банитчи наедине, потом много часов такого случая не представится, и Брен сгорал от отчаяния.

— Банитчи, ведь эти люди лгут нам! Почему?

Банитчи бросил на него короткий взгляд. Брена взяла оторопь — он вдруг почувствовал, что означает столкнуться с Банитчи лицом к лицу… в его профессиональном качестве.

Но Банитчи тут же повернулся, ухватился за самый верхний ремень седельной подушки и одним прыжком, который заставил забыть о его размерах и массе, взобрался почти на самый верх, даже не приказав метчейте опустить плечо. Чжейго подтолкнула его снизу, Банитчи перевалился через седло и поймал поводья, оставив сломанную ногу на весу.

Банитчи не нуждается в моей помощи. Атеви не имеют друзей, атеви бросают друг друга на смерть. Пайдхи полагалось бы продумать такое отношение к жизни и смерти и найти логические объяснения, которые позволили бы остальным землянам это отношение понять и принять.

Но в эту минуту пайдхи, покрытый синяками на всех местах, которых коснулись руки атеви, не понимал, не мог понять, отказывался понять, почему Банитчи должен был умереть там, на дороге, без причины и без толку — и почему Банитчи тоже врал ему.