Но после ей стало совестно. Какое ее дело? Ей бы радоваться, что успела вовремя, да и то неизвестно – успела ли. Может, еще и в больнице не спасут, врач вон сказал – сердечная слабость, отсутствие тонуса… Ничего, Зина придет его навестить, Маша ей все расскажет. А может, найти эту Зину, рассказать, что случилось. Точно. Так и надо сделать, а не обижаться тут попусту.

Но странно: когда Маша просмотрела игореву записную книжку – она вместе с другими документами была в барсетке, которую Маша захватила с собой для больницы – никакой Зины там не нашлось. И вообще никого на «З» не было, даже по фамилии. Может, так его маму звали? Хотя вряд ли. Если б мама, человек так и звал бы: «Мама». Нет, это что-то не то.

Маша опять позвонила Ольге Петровне. В конце концов, она не знала больше никого, с кем можно было бы посоветоваться про игоревы дела. А Ольга Петровна – явно не чужой ему человек, к тому же она и ей, Маше, очень симпатична. Эх, если бы Ольга Петровна тогда в ее квартиру переехала…

Они сидели у Ольги Петровны на кухне и пили уже по третьей чашке чая. Маша рассказывала, как она нашла Игоря, и что врач говорит – ему уже сильно лучше, и что завтра он, наверное, придет в себя, потому что пока его нарочно не будят, и Маша тогда туда поедет и будет за ним ухаживать, она уже договорилась на работе про подмену, и про Зину неизвестную потом рассказала.

– Зина? – удивилась Ольга Петровна. – Странно.

– Да, – горячо согласилась Маша. – И мне странно. Он ее в бреду зовет, а она и носу не кажет. Как так вот можно? И в книжке телефонной ее нету.

– Да нет, – покачала головой Ольга Петровна. – Имя какое-то… Несовременное. Вы знаете хоть одну Зину?

– Нет.

– Вот и я тоже. То есть – среди молодых. Так называли моих ровесниц, может, чуть раньше. В сороковые годы была мода на Зин. Хотя, конечно, мода на имена возвращается. Что с вами, Машенька?

Маша сидела, замерев, как громом пораженная.

– Ольга Петровна, – пролепетала она наконец. – Вы говорите, в сороковые… А ведь она… Ну, эта девушка из нашего дома… Ведь, может быть…

Игорь Мальцев возвращался домой. После больницы, в которой он провалялся почти месяц, по настоянию родителей пришлось отправиться в дорогущий и, по его мнению, бессмысленный южный санаторий, и валяться еще и там. Хорошо еще, начальство на работе восприняло с пониманием. Стояла середина апреля. На кленах и тополях вокруг дома распускались самые первые листики, отчего дом будто плыл в зеленоватой дымке. То ли от этого, то ли от блеска свежевымытых по-весеннему окон, вид у него был легкий и радостный.

Маша, аккуратно припарковав у подъезда его машину – оказывается, она здорово умела водить, эта Маша, – помогла ему выйти. Всю дорогу из аэропорта она, не закрывая рта, взахлеб рассказывала ему историю о том, как нашла в церкви батюшку, и рассказала ему обо всем, и заказала заупокойную по рабе божьей Зинаиде, и как потом пришли освящать дом, и свечки сперва дрожали, а потом, словно решившись, загорелись ровным чистым огнем. А с крыши дома, по словам все той же Матвевны, в ту же минуту взлетела большая птица, вроде как аист, вся белая, только на крыльях черное, покружила немного, вскрикнула и улетела. Хотя, наверное, старухе просто почудилось – откуда бы взяться аисту весной в Москве?