Я невольно улыбаюсь подруге:

— Это кто же у нас там мягкий и брутальный?

Кудякова жестами изображает, что нема как рыба. Вот же интриганка! Ну ладно, сама напросилась.

— Ленка, у меня с Сашкой беда какая-то, — говорю я и замолкаю. Кудякова тоже молчит и ждет продолжения. — Не знаю, что с ним происходит. Вроде все как всегда, а сам весь какой-то не такой: постоянно не в настроение, заводится с полоборота, со Стасом вечно разбирается.

— А между собой как? Ругаетесь?

Вопрос мне не нравится, потому что не нравится и ответ на него.

— Нет, не ругаемся… — пауза, долгая и неудобная. Ленка смотрит на меня выжидающе, и я сдаюсь. — Понимаешь, чтобы ругаться, надо хотя бы видеться друг с другом, разговаривать… А мы… А он… Он на работе, сутками, на этой неделе только один раз дома ночевал. А я как всегда с детьми, в делах. У девчонок выпускной, конец года, Стас с ума сходит, у Ромы обследование плановое было… хомячки рожают.

С хомячками меня уже, конечно, понесло, сама понимаю, что рассказ про нашу занятость больше на оправдания похож. Неужели меня постигла судьба многих домохозяек и я просто на просто превратилась в наседку?

Подруга собирается задать свой следующий вопрос, но я ее опережаю, предвидя то, что она собирается мне сказать.

— Нет, нет… Вот только давай не про это. Нет у него никого. Нет, и не может быть. Это же Сашка, мой Сашка. Ты хоть помнишь, сколько всего мы с ним прошли?! Да мы с ним с 15 лет вместе. У нас шесть детей, и собака, кошка… а еще это… хомяки. Лен, ну я же все это знаю, все понимаю. Что быт разрушает семью, я же не дура. Себя не запускаю, одеваюсь там, крашусь. Он приходит, я его встречаю, радуюсь ему… Реально радуюсь, дети радуются. Он их любит, вот с этим уж точно никто не спорит, — меня несет дальше, речь становится все сбивчивей, и путаней, говорю все, что приходит в голову, лишь бы не дать Кудяковой озвучить свои мысли, не дать ей произнести их в слух.

— Я его проблемами не гружу, давно не гружу. И характер свой дрянной сдерживаю, истерики не закатываю… Хотя знаешь, как порой хочется? Помнишь, как я ему мозг раньше то выносила? Я ведь понимаю, что мы уже не дети, выросли, что так нельзя, с ним нельзя… — слезы уже сами начинают катиться из глаз, но я стараюсь не замечать их. — И в постели у нас все хорошо… было… есть. Сегодня с утра обнял меня, поцеловал. Просто чтобы секс был, надо хотя бы видеться, и времени свободного больше, чем 5 минут. А мы не видимся.

Подруга накрывает мою руку, лицо у нее серьезное как никогда, что приводит меня еще в большее отчаянье.

— Ленка, ну он же сам сегодня сказал, что скучает по мне! Вернее это я сказала… но блин, он же сказал, что тоже… Он тоже скучает! Я знаю!

Все, все сказала, что так давно сидело у меня на сердце, въедаясь мне в душу. Произнесла все это в слух и поняла, что как же давно я бегу от своих мыслей, страхов и подозрений, играя в прятки с самой собой.

Кудякова продолжает успокаивающе гладить меня по руке. Официант приносит мне мой кофе. Надо же, моя пламенная речь заняла всего ничего, а я чувствую себя выпотрошенной и опустошенной.

— Сань, ты с ним счастлива? С Сашей? Не с домом, детьми и хомяками. А с ним, как с мужиком?

Хочется начать кричать о том, что да, что я же его люблю, что Саша — моя судьба. Что мы с ним двое Сашек, как две половинки, как инь и ян. Вот только почему-то совсем не кричится.

— Я… я не знаю. Раньше об этом не задумывалась, а сейчас все как-то больше думать стала… Нам ведь хорошо, вот так, когда мы все вместе. Я ведь его люблю… Просто, как будто влюбленность ушла, от которой голову сносило. И счастлива… была… когда-то, — говорю и молчу. Ленка какое-то время тоже молчит, а потом говорит свое железобетонное: «Ну?».

— Я просто не знаю, как с ним жить сейчас… с тем, каким он стал, с тем какой я стала. Как это встречать новый день вместе, и понимать, что у тебя земля под ногами не горит, и все в порядке.

Шла наша последняя ночь в поезде, дети давно спали. По вагону разносился мерный стук колес, храп и сопения пассажиров. Сон никак не хотел идти, а сидеть было больше невозможно, опять начиналось казаться, что задыхаюсь. Я выхожу в тамбур, сажусь на корточки, опершись спиной к стене, закрываю глаза, и пытаюсь вслушаться в стук колес. В детстве, когда мы ездили с родителями на море, мне казалось, что поезда со мной разговаривают, что за ритмичным шорохом колес на самом деле стоит шепот мироздания. Вот и сейчас я сижу в грязном тамбуре, кутаюсь в кардиган и жду ответов на свои вопросы.

— Это все из-за меня?

Я его почти не вижу, в тамбуре нет света, только угадываю чуть ссутулившийся силуэт, возвышающийся передо мной.

— Стас, ты чего не спишь?

— Тебя охраняю…

— Лучше за остальными бы следил, вдруг бабайка придет? — неловко шучу я.

— На этот случай у нас есть Бакс.

— И что он сделает? Залижет бабайку до смерти?

— Не. Поднимет шум. А там уже Дам проснется и даст кому-нибудь в бубен.

— Вот именно, что кому-нибудь.

Мы со Стасом одновременно хмыкаем. Я хочу подняться, но сын опережает меня, и опускается рядом.