Весь вчерашний беспорядок уже исчез, пахнет свежим сигаретным дымом. Теперь я сижу в кресле, правда уже натянув халат, в котором пришла, руки на коленях сложила, Черкес плещется в ванной. Незнакомая мне горничная молча вошла, расставила на столике многочисленные богатства и испарилась. У меня желудок свело судорогой — не могу вспомнить уже, когда последний раз ела по человечески.

— Почему не ешь? — спросил Черкес входя.

На нем одни лишь джинсы. Своих шрамов он точно не стыдится, скорее — просто забывает о них, или не считает нужным на этом зацикливаться. И он явно чувствует себя хорошо. Слишком хорошо, не перестаралась ли я?

— Мне не разрешали…

Черкес со вздохом закатывает глаза, выбивает сигарету из портсигара, закуривает, распахивает окно, впуская холодный воздух. Я смотрю на столик. Он полон божественной еды. Но… после поста и болезни я опасаюсь есть слишком плотно. Поэтому беру тарелочку с кашей, ставлю на колени — тепло, и ем очень медленно. Пальцы предательски дрожат. А Черкес, который курит в это время у окна вдруг быстрым шагом подходит ко мне и удерживая пальцами подбородок поворачивает моё лицо к свету.

— У тебя синяк.

Это даже не вопрос. Утверждение. Он легонько гладит мою скулу. Синяк едва заметен, уже начинает выцветать, но он есть. Смотрю на Черкеса — ноздри нервно раздуваются при дыхании. Глаза тёмные, непроницаемые, но я знаю, сколько в них сумасшествия. Он, как тот конь, бешеное необузданное животное. Я не знаю, что связывает его со старухой, какие узы, я терпеть её не могу, но мне вдруг становится страшно и жаль её.

— Откуда? — продолжает он.

Я высвобождаю свое лицо. Думаю напряжённо, спрятавшись за выскользнувшей из косы прядью. Затем вру.

— Я просто ударилась. Ничего особенного.

Отставила свою так и недоеденную кашу, потянулась за кофе. Пальцы снова дрожат но уже от страха и от волнения. Всё же… непонятный он совершенно, Черкес, и этим пугает. Не знаешь, чего от него в следующую минуту ждать. И вот точно не этого. Он… опустился передо мной на пол, совсем, как я вчера. Развёл мои ноги в стороны. Под халатом ничего, да, это моё осознанное решение. Но вчера я была пусть больной, но такой сильной, я словно черпала силы из его безумия. А теперь он до странного сосредоточен, у него серьёзный взгляд, я не знаю, что у него на уме…

— Закрой глаза, — попросил, а может приказал он.

Совсем, как я вчера. Я закрыла. И сразу все так обострилось. До предела. Послевкусие хорошего, с лёгкой горчинкой кофе на языке. Секундная стрелка монументальных часов, которая размеренно и неторопливо отсчитывает мгновения моей жизни. Прикосновение Черкеса к моей коже.

Ночью я была храброй. Подумать только — несколько часов назад всего. Я просто попросила его закрыть глаза и сбросила халат. Времени, чтобы опомниться у него не было. Я взобралась к нему на колени, губ не касалась, это… слишком личное. Коснулась чуть колкой щеки, вздохнула запах сигаретного дыма, терпкой туалетной воды, запах его кожи… А потом сиплое дыхание, треск рвущейся ткани. Кружево, почти прозрачная, невесомая чёрная паутина просто расползалась под его пальцами. Я сказала себе — все будет так, как в прошлый раз. Ты уже занималась сексом раньше, ничего страшного. Потерпишь ещё разочек. Все — ради цели, которая видится смутно где-то в туманном будущем. И все было именно так… запах алкоголя, сильные мужские руки, страх, который подавить полностью не удавалось, и необъяснимая тяжесть в животе. Она говорила, что может быть иначе. Рвалась наружу, требовала выхода, а я кусала губы и терпела, терпела…

— Не открывай, — повторил он, словно я посмела бы открыть.

Сегодня я мечтала лишь о том, чтобы вернуться в «свою» комнату, забраться с головой вод одеяло, и спать так долго, сколько смогу, чтобы изгнать из себя и болезнь, и страх. А ещё, чтобы кот пришёл. Но у Черкеса свои планы. Его руки небрежно поглаживают мои колени, не спеша продвинуться дальше. Я жду. Что бы не случилось, просто жду. Сейчас от меня ничего не зависит.

— Где платье в котором ты была?

— Я не знаю, — почти простонала я. — О чем вы…

Он узнал это платье ночью, я сразу поняла. Сейчас он не может понять, что происходит. Может, и правда, с ума сошёл? По мне, так вполне ожидаемо и предсказуемо… Он не может разобраться в нас, в женщинах, которые так похожи, не знает, что делать со мной. А вот я знала — нужно просто отпустить меня. Отпустить и все это закончится…

— Девочка, — прошептал он. — Ты заигралась…

Я чувствовала его шёпот, такой горячий, на коже своих… бёдер. Хочется глаза открыть, посмотреть и одновременно страшно, хотя логика подсказывает, что вряд-ли он увидит, поймает меня, если его лицо… почти между моих ног. Чувствую короткое горячее прикосновение, гадаю, язык это, или показалось мне вообще? Пальцы скользят в подколенную ямку, щекотно… а потом просто подхватывают меня, подтягивают ближе к краю кресла, к нему. Я буквально падаю назад, теперь мои глаза не просто закрыты — зажмурены.

— Я вас боюсь! — жалобно вскрикиваю я.

— Правильно делаешь.

Теперь я боюсь того, что он делает со мной. Мне легче, когда он жесток. Предсказуем. Пусть хватает меня за горло, бросает на пол, пусть трахает прижав к стене, а не… вот это все. Томление разливается внутри. Я получала удовольствие от секса, когда то… Но оно было не таким, что в ожидании прикосновения внутренности скручиваются в узел. Я не хочу так. Не хочу, чтобы Черкес играл мной, в нашей игре другие правила! И дом затаился, я даже секундных стрелок больше не слышу будто секундных стрелок. Я слышу смех. Далёкий, но в его переливах слышится счастье. Я слышу топот босых детских ног. Дом удовлетворён — все идёт к тому, ведь наследники, любые, именно так и делаются.