— Вопрос — не кто распускает, — мрачно поправил его Фокадан, — а почему это не видит дворцовое ведомство и прочие компетентные лица.

Лицо Зейдлица мгновенно покрылось бисеринками пота, появилось выражение отчаяния, его сменила мрачная решимость и наконец, перед Алексом вновь сидит блестящий придворный с офицерскими эполетами, вертопрах [118] и легкомысленный повеса.

— Да, — негромко сказал с приклеенной улыбкой, — это и правда забавно.

Проблему баварец быстро замял, переведя разговор на другую тему. Попаданец опомнится не успел, как Адальберт, похохатывая, рассказывал презабавнейшие истории из армейской жизни. Распрощались если не друзьями, то хорошими приятелями.

Алекс запомнил бисеринки пота и выражение решимости на лице секунданта. Устанавливать за ним слежку не стал, да это и невозможно во дворце без помощи многочисленной прислуги.

Природная наблюдательность, развитая непростой жизнью, сбоев не давала. Даже не желая того, отметил изменившееся поведение секунданта — Зейдлиц несколько изменил круг общения, став больше времени проводить с теми, кого условно можно назвать молодыми патриотами. Новых друзей граф выбирал из числа тех, кто не входил в какие-то дворцовые группировки, и чьи родственники придерживались патриотического нейтралитета.

Адельберт начал игру. К худу ли, к добру, но начал. Приведёт ли это к какому-нибудь результату? Фокадан сомневался, ибо король практически не вмешивается в управление государством. Толку-то от расследования, если оно скорее всего окончится пшиком, ибо Его Величество занят более важными делами.

Вся его управленческая деятельность заключалась по большей части в выгребании денег из казны на свои хотелки. Пока умеренно, прокол с Вагнером остался единичным.

Расходы на деятелей культуры конечно же впечатляют, но у монархов соседних стран расходы на развлечения ничуть не меньше. Пусть другие — охота, любовницы, строительство огромных яхт. Монархи вполне искренне считают такие расходы государственной необходимостью, ассоциируя себя со страной.

Другое дело, что только на Людвига идёт такая целенаправленная травля. Или это просто потому, что король пустил пропаганду на самотёк? Бог весть…

Попаданец искренне надеялся, что эта интрига обойдётся без его участия. Слишком высоки ставки, ибо если это подготовка к перевороту, яд в кофе колониального полковника практически неизбежен. При участии этого полковника в интригах, разумеется.

А дружба с Его Величеством… дружба там со стороны Людвига, со стороны попаданца же скорее приятельские отношения. Помочь приятелю, конечно же, святое дело… вот только если сам приятель не хочет даже попытаться осознать проблему, дело это заведомо безнадёжное. А он, Алексей Кузнецов, совсем не Дон Кихот [119] .

Несостоявшаяся дуэль сделала доброе дело, университетские преподаватели наконец-то проверили информацию о Фокадане, и его мнимое корыстолюбие признали чей-то умелой клеветой. После этого началось паломничество с извинениями.

Вместо того, чтобы просто изменить отношение к попаданцу, едва ли не каждый преподаватель и многие студенты с каким-то мазохистским наслаждением извинялись, извинялись, извинялись…

Самые здравомыслящие — коротко, по военному.

— Был не прав, приношу свои извинения.

Хватало и тех, кто извинялся в лучших традициях российской интеллигенции — путано, многословно и не к месту. Так, что неловко становилось не только самому извиняющемуся, но и Алексу, а иногда и невольным свидетелям.

Завершилась эпопея только к концу весны, когда начались студенческие вакации. К этому времени попаданец обзавёлся приятелями в университетской среде. Ничего особенного, просто люди, с которыми можно время от времени пообщаться, сидя в гаштете.

Фокадан стал рукопожатен [120] среди некоторых интеллектуалов Мюнхена, и один из них, владелец газеты средней популярности, решил взять интервью у попаданца.

«— … Прежде всего хочу сказать, что это сугубо моя точка зрения на идею объединения Германии под эгидой Пруссии.

Сторонники её много говорят о народном благе, оперируя лозунгами «Единая Германия — сильная Германия». Логика проста и понятна: экономическая и военная мощь такого государства возрастает кратно. Соответственно возрастает и значимость государства на международной арене, возможность отстаивать свои интересы.

Объединённая Германия может претендовать на гегемонию [121] в пределах Европы. И вот тут-то и кроются проблемы.

Может претендовать, значит — будет претендовать. Миролюбивые заверения прусского короля в данном контексте не стоят бумаги, на которой отпечатаны его слова. Недавняя агрессия Прусского Королевства памятна всем, так с чего бы это новое, более сильное государство, станет миролюбивым?

Сторонники объединения говорят, что как только «Справедливые требования» Пруссии будут удовлетворены, милитаризованное до предела государство немедленно превратится из хищника в невинного агнца. Позвольте с этим не согласится.