Помимо четырёх орденов, Фокадан получил одиннадцать медалей от семи государств. К слову, его случай ничем особенным не выделялся, офицеров награждали щедро, даже чрезмерно.

— Нет ощущения праздника, — пожаловался Даффи в офицерском собрании части[5], косясь на увешанную наградами грудь, — знаю, что воевал, и хорошо воевал, но послевкусие от награждений какое-то дурное осталось.

— Как будто незаслуженно получил, — понимающе кивнул полковник, лениво перебирающий гитарные струны, — слишком много наград за короткий срок.

Даффи хохотнул:

— С медалями вообще смешно — полное впечатление, что их вообще не глядя раздавали.

— Не удивлюсь, — хмыкнул Фокадан, откладывая инструмент, — нас, офицеров, в какие-то списки сводили, а вот солдат нередко за бравый вид выбирали. Ладно, пусть пересластили с наградами, зато для барышень из хороших семей это как оперенье у павлина.

— Первый жених, — хохотнул крутившийся перед зеркалом Каллен, прихорашивающийся перед свиданием. Посмеявшись натянуто, тему продолжать не стали. Вот в самом же деле, это ж надо исхитриться так испоганить хорошее дело!

Прогулка по Варшаве в сопровождении компании ирландских и русских офицеров из баклановцев, приехавших на торжества, небезынтересна. Жжёнов, кривоногий кавалерийский полковник, с которым Фокадан сдружился у Бакланова, оказался настоящим знатоком города и прекрасным рассказчиком.

Правда, некоторая специфика у экскурсовода наличествует — он страстно любит Варшаву и не слишком-то любит варшавян.

Необычно, но попаданец встречал такое в двадцать первом веке, у русских беженцев из Закавказья и республик Средней Азии. Сложно плохо относиться к месту, где провёл детство и сложно относиться хорошо к народу, который вынудил тебя бежать. Пусть виноват в этом не весь народ, но заслуженная ненависть к немногим нередко оборачивается неприязнью ко всему народу. Хорошо, плохо ли… это жизнь. У кого-то это лечится, а у иных травма навсегда.

Архитектура мельком, да и не интересовались господа офицеры нюансами классицизма или барокко, как и жизненными перипетиями[6] архитекторов. А вот исторические события, происходившие в старинных особняках и на мощёных брусчаткой улицах, самое оно. Тем более, очень жизненно и ярко рассказывал русский ротмистр.

— Вот тут моего деда и убили во время восстания тридцатого года, — глазами показал Жжёнов на узенькую улочку, — живот вспороли и оставили умирать[7]. Врачом служил.

Не все истории столь кровавы, но у кавалериста получается даже события, происходившие века назад, подавать так, будто они случились вчера.

Компания из десятка человек неспешно бродит по старому городу, не опасаясь никого и ничего. Поляки замирены, идиотов не осталось.

— Палач, — с ненавистью сказала заступившая тротуар девица, — моего Войтека убил. Ненавижу!

Сказав это, она плюнула Алексу в лицо, тот от неожиданности даже уклониться не успел.

— Сударыня, — начал было Жжёнов растерянно, — право слово…

Фокадан брезгливо вытер плевок и ударил девушку тыльной стороной ладони. Нарочито небрежно и узнаваемо — так в борделях клиент показывает недовольство персоналом.

— Ну что вы, полковник, — с ленцой сказал попаданец Жжёнову, доставая фляжку с ромом, коим смочил чистый платок и протёр лицо, — какая же это сударыня, обычная девка из заведения. Право слово, вы можете себе представить, чтобы девушка из приличной семьи сделала такое?

— Но… выглядит… — растерянно сказал кавалерист, — не поддаваться на…

Тут в глазах Жжёнова появились искорки понимания.

— Действительно, полковник Фокадан, вы правы. Меня смутил приличный наряд этой особы. Забываю, что в приличных борделях есть вполне себе миловидные проститутки, способные сыграть хоть принцессу. Биографии порой красивые придумывают, там каждая вторая — якобы знатного рода, жертва несчастливого стечения обстоятельств.

Алекс чуть склонил голову, благодаря за поддержку.

— Городовой! — Кликнул нервно озиравшегося по сторонам полицейского, не решающегося вмешиваться в конфликт господ, — возьми-ка эту проститутку, да отведи…

— Что вы себе позволяете! — Взвилась панёнка, — я из семьи…

Речь особы перебил хохот Фокадана, в котором только искушённый зритель мог понять наигранность. Послышались смешки и в офицерской компании — кто там и правда поверил, а кто решил поддержать Алекса, не так уж и важно.

— Да что вы спорите? — Удивился Каллен, — англосаксы так любят делать. Что в Британии, что в САСШ частенько что-нибудь этакое случается. Устроит такая шлюшка шум на всю округу, ты попробуй отмойся! Шум полгорода слышало, а опровержение дают на последней странице местной газеты, да и то через неделю.

— В общем, милейший, — продолжил Фокадан инструктаж полицейского, — в камеру её к шлюхам. Да не верь словам, актрисы из них ещё те. Доктору скажи, чтоб осмотрел, на сифилис проверил, да на чахотку[8]. Недаром же верблюдицу изображала?