Джумалиев вдруг низко наклонился к лицу Глеба. Крошка с его мокрой губы упала в тарелку. Светло-карий, неблестящий и не моргающий на свету взгляд земноводного... Точно? Да! Вообще вся эта исходящая от него "сырая" энергия - самая обычная энергия земноводного. Да! Он просто-напросто жаба. Гигантская, наполненная холодной болотной водой, пупырчатая, мерзкая жаба. Жаба. Нет, ты теперь меня не напугаешь: я же тебя просто проткну! Любой проникающий удар, и ты - лужа! Слизь.

Глеб улыбнулся и отодвинул тарелку.

– Пуганый. Но и самому пугать приходилось.

Джумалиев с ходу не включился:

– Кого приходилось? А?
– И опять, как тогда на кордоне, раскрученно запсиховал.
– Ты мне ешь! Ешь, тебе говорят. Все съешь, что тебе люди принесли. Потом только красуйся. Что, блин, если нос не ломали, ты героем себя корчишь? Да я таких, как ты, красавчиков еще в армии языком заставлял себе жопу лизать! Да я таких хорошеньких - за уши и...

Была у лисицы избушка ледяная, а у зайца лубяная. Была у Джумалиева вилка алюминиевая, а у Глеба стальная. Откуда она попалась - с округлой, тяжело литой рукоятью и тонкими острыми-острыми длинными зубцами? Глеб крепко зажал ее в кулаке зубами вниз и с размаху всадил в деревянную столешницу рядом с ладонью участкового. Вилка, прежде чем согнуться, ушла глубоко-глубоко. Чуть ли не до середины зубов. Как, однако, хорошо снимают возбуждение колющие и режущие предметы. Наступила очень приятная тишина. И Джумалиев прокололся уже окончательно:

– Ты... Ты это зачем? Мог же промахнуться? Ты это зря. А если бы я тебя сейчас из лагеря вывел? Ты знаешь, кто там тебя караулит. Я же тебя по-хорошему просил пока с кордона не отлучаться... Просил. По-хорошему.

Губы у него окончательно посерели. И теперь он уже не был хозяином стола. Да и сам стол теперь стал только частью кухонной полянки, а та только частью густо населенной вселенной, в которой было еще очень много хозяев. Даже от пылающих в отдалении плит на них внимательно смотрели несколько пар глаз: так хорошо стол брякнул, и чашки тоже неплохо подпрыгнули. И как мы теперь разговаривать будем? Потихоньку? Главное ведь сговориться. И лучше на самой тихой ноте. Нам все равно сейчас не разойтись.

– Я не сам оттуда ушел. Меня попросили к охоте койку освободить.

– Так бы сразу и говорил.

– А ты бы так сразу бы и спрашивал. Вот так именно, без рукоприжатий.

– Мне же тебя прикрывать надо. Не то пришьют как барана. А я даже без оружия. Дубинка только. С ней не расстаюсь: деревня. Здесь же все всем родня, никого посадить нельзя. Тот - племянник, этот - сват. Поэтому, если что - поймаю, отдубашу по ребрам, чтоб месяцок покряхтел, и все. Говорят, Лев Толстой тоже за этот метод перевоспитания был. Не послушались либералы графа. Поел? Пойдем, а то ты тут слишком много внимания возбуждаешь. У женщин.

Они встали, издали покивали официантке и пошли к воротам.

– Ты мне и непонятен, и не нужен. Я и без тебя бы жил. Но есть просьба подключить тебя к кислороду. На фиг? Не знаю, не пойму. Короче, лучше сам пойми: тут республика. Тут каким бы ты хорошим русским ни был - все равно ты хуже последнего шорца. Но сами алтайцы народ в большинстве дрянь, грязь сопливая. Да и спиваются напрочь. Тут все казахи держат. На круг - из русских в начальниках только директор лесозавода. Да и то потому, что на казашке женат. Русские, конечно, недовольны. Дергаются. Но ты-то свой, понимаешь: их власть кончилась. Хватит, поутирали они нас. Потыкали в морду. Подоили. Теперь мы им кровь попьем. Если чего - Китай рядом. Рано или поздно - русским конец. До Урала гадов отгоним! Но пока силы надо копить. В кулак. Наверное, поэтому ты нужен. Мы-то здесь все давно поделены, кто за кого. А ты новенький. Ничей. Тебя и Дажнев поддерживает. А это величина. И Семенов. Тебя они как бы за своего держат. Но главный здесь, конечно, поп. Ладно, его пока рано. Короче, тебе все равно выбора нет: либо в стаю, либо в петлю. Но ты же наш по крови-то! Ты же все равно для русских "косоглазым" всегда только будешь! Значит, и этого у тебя выбора нет.

Джумалиев увлекся своей изысканно ловкой, дипломатичнейшей речью. Сколько же он умных, ловких, убедительных слов сказал, ни разу не заматерившись! Но при этом он все как-то уменьшался, опадал в объемах и массе. Теперь, при равном росте, он и заглядывал в лицо Глебу снизу вверх, слегка сгибаясь в пояснице.

– Тут кедровая республика, это что банановая. Все со всеми на связке. Одиночки тут сразу умирают.

– Как ветврач?

– Вот-вот, точно. Довыпендривался, герой. Умный уж больно был, принципиальный. Теперь закопали.

– А скоро и меня рядышком.

– Если будешь с нами - прикроем. Здесь люди, кто с умом, деньги делают. Хорошие деньги. Но делятся. Касса общая. Тут ведь тебе и корешки, и кедр, и золотишко с камешками, и главное - дорожка из Ташанты. А по ней, сам понимаешь, анаша ходит. Ты если дураком не прикинешься, то со своей московской задницей быстро наверх выйдешь. Домой-то возврата, поди, нет? А? Наварил там, поди, делишек? Молчишь. Иначе каким феном тебя сюда надуло?

Сию секунду договор подписывать кровью от него не требовали. Джумалиев очень внимательно осмотрел свой мотоцикл, проверил даже, закрыт ли багажник. Сел верхом. Надев пилотку, поправил относительно правой брови.

– Ты сегодня из лагеря не выходи. И завтра тоже. Пока с Хозяином не поговоришь. Он сам тебя видеть хочет. Я даже спросить боюсь зачем.

Дернул ногой. Еще раз. Мотоцикл не заводился. Нагнулся и подкачал бензин.

– И еще лично: на Светку не надейся. Она тварь: поиграет и бросит. Скажу даже больше, опять же лично: она под нашего замминистра застелена. Поэтому к ней даже подходить опасно. А так бы я ее уже давно прижал. Но ты понял: если она возьмет - смерть, и даже не возьмет - смерть. Судьба такая, она мужиков только "отмечает". Ну, все!