– С главой знакомился, - повторил Глеб и показал Дажневу забинтованную руку вместо пожатия.

– Ну и как?

– Он нормальный мужик. Понимает многое. Надо только его от вредных привычек избавить.

– Сейчас и начните. Он готов.

– Да? Уже?
– Ох эти маленькие глазки-буравчики.
– А ты куда?

– А вот к вам.

– Да?.. Значит, "да"? Это хорошо. Очень... Подождешь пять-десять минут? Одно дело с товарищами решим, потом и поедем. С рукой-то что?

– Ерунда. Бандитская пуля.

– Тогда здесь жди. Не теряйся, а то тебя Филин тогда искал. Все перерыл в лагере и всех. Чуть не кричал от злости. Я впервые его таким видел... Так что жди здесь. Не исчезай.

Прямо - метрах в трехстах - стояла недостроенная церковь. Налево, тоже, поди, недалеко, почта. И еще нужно было бы как-то срочно найти Светлану: похоже, назревала пора смываться.

...Юля, вся погруженная в хлопоты, искренне улыбалась только Глебу. Вокруг стояли сумки и корзины, свертки и кулечки. Дажнев же выслушивал:

– Это твой любимый Филин приказал пикник устроить. В стороне от глаз, только для руководителей секций. А обслуживать я одна должна. В целях конспирации. Прямо как в девятьсот пятом. В Разливе.

– Не в Разливе, Юлечка. В Берне.
– Дажнев робко защищался.

– Да хоть где! К чему такая секретность? Взяли бы пару поварих... Глеб, вы не обращайте на нас внимание, просто наслаждайтесь отдыхом. Вместо меня.

– Я хотел бы только с вами. Иначе это не отдых. Совесть замучает.

Он так и не понял - берут его на этот пикник или нет? Дажнев, похоже, этого не знал и сам. И спросить-то, бедняге, не у кого. Инструкции получить... Ну? Берут или нет? Глеб спрятал глаза, отошел, пусть решают за спиной. Он подчинится партийной дисциплине. На сегодня он и так уже заслужил самый что ни на есть пассивный отдых... Но тут из-за соседней палатки, как крылоногий Меркурий, возник пухленький Юра - адъютант Саши-монархиста. Он, не доходя трех шагов, беззвучно "щелкнул" каблуками своих божественных сандалий:

– Разрешите доложить!

– А где "здравия желаю"? Не паясничай.
– Дажнев поморщился.

– Велено передать: командир уже на месте. Костром занимается. Столом. И скамейками. Если что-то нужно нести - я могу.

– Еще бы не нужно. Бери те две сумки. Унесешь?

– Рады стараться.
– Юра схватил самые большие, мотнул челкой. Понес.

– Да осторожней! Там посуда!
– отчаянно воскликнула вслед Юля.

После такого "явления" Дажнев принял решение:

– Этот петух из Питера даже здесь без адъютантов не обходится... Глеб, а рюкзак ты нести сможешь?
– Он тоже решил иметь подпорку.

Почему нет? Паж так паж. Обижаться? Но это судьба. Глеб же сам ни на что не напрашивался. Он бы мог и здесь честно поваляться. С книжкой. Любой. Пока буквы окончательно не забыл.

– Ой, ну что ты, Володя! Глебу же будет тяжело!

Милая, милая Юля. Какая она добрая: взяла его уже грязные бинтованные культи в свои пухлые и теплые пальчики с длинными холеными ногтями. Осмотрела:

– Кто это так замотал? Ужас. Надо будет все заменить.

– Вечером. Сейчас нет смысла: все равно запачкаю. А рюкзак - понесу.

– Ну так все? Или что-то еще?
– Дажнев легко поднял самый большой рюкзак, самую большую корзину и самую тяжелую сумку.

"Здоров он, однако. Ох и здоров! Лось".

А Глебу дали маленький и корзинку на локоть, тоже маленькую. У Юли две сумки. "Вперед!"

Они шагали клином. Дажнев, ледоколом, впереди. Глеб и Юля чуть-чуть отставая. Не особо, но, если не повышать голос, впереди идущему ничего и не слышно. Хотя разговор был весьма приличный месту и времени: Юля рассказывала о последнем проведенном "ими с Володей" Всероссийском съезде трезвенников. О трудных боях со сложившейся оппозицией из западных регионов, о примененных больших и маленьких политических хитростях. То есть все было вполне даже прилично... А Дажнев и не старался: он явно готовился к предстоящему... А если бы даже прислушался? Ну, может быть, и не согласился бы с некоторыми слишком резкими характеристиками своих "соратников".

Глеб слушал и не слушал. Все эти полузнакомые имена и ситуации, эти так надоевшие переплетения мелких амбиций и страстишек вокруг чего-то такого, всем вроде дорогого и всеми так за годы и непонятого, уже совершенно не возбуждали. Ни тоски, ни азарта. Просто это у него тоже было. Когда-то. И ладно... Он только слушал мелодику ее грудного, густого голоса, иногда смотрел на шевелящиеся в произношении недоходящих слов красивые полные губы, на красивую, в легкой испарине шею, грудь. Такая баба! Рожать бы ей и рожать. Пять, шесть, девять ребятишек... Да пока муж не загнется... А она вот уперлась в эту политику. И в самую что ни на есть пошлую ее струю "трезвость". Почему? Какая такая в этой "трезвости" была для нее замена естественному земному желанию быть женой и матерью? Любовь к Дажневу? Да, на какое-то время вполне возможно. Год. Три... А дальше? Уже сейчас он ей ничего такого не дает. Вон только прет впереди - мощно, красиво - и все... На этом все. Его деньги? Нет, это не для нее. Да с такими-то данными можно было и поинтереснее жизнь устроить. Стоп! Вот оно что: интерес! Интерес к власти. Странное и страстное желание быть при власти. При любой - даже самими придуманной. Ведь они в "трезвости" даже друг друга иначе как "руководители регионов" и не называют... Сидит себе пуп в Мухосранске или Тудыть-Пердеевке - "руководитель региона". Вот оно: страсть. Страстьнаркотик, убивающий инстинкт...

– ...Глеб, а что вы молчите?

– А я не молчу. Я нежусь в вашем голосе. У вас удивительный тембр.

– Да?.. Спасибо. Мне об этом никто не говорил.

– Естественно, никто. Во-первых, ваша красота уже сама настолько самоценна, что многим кажется, что она не требует для себя поддержки в звуке голоса или пластике. А во-вторых, вы же со мной недавно познакомились.

– И что?

– И просто не успели узнать, какой я на самом-то деле дамский угодник.

Она поглядела на него счастливым взглядом. На их смех Дажнев обернулся: