Корабль то бросался вперед, то резко сбрасывал ускорение. От смены перегрузок и .невесомости разламывалась голова. Реактор взревывал. Сирена выла беспрерывно, не успевая давать отбой.

Вдруг Эдель выпустил рычаг, шагнул чуть влево, кулаком ударил Мака в подбородок и тотчас ребром ладони по. горлу. Лак потерял сознание и не рухнул,лицом вниз лишь потому, что вновь наступила невесомость. Тем страшнее выглядели его запрокинутая голова, до белизны стиснутые на рукоятке пальцы, валящееся набок тело.

– Молокосос!
– Старик всхлипнул.- Какой молокосос! Да тебе и не снилось то, что знаю я...

Он еcдел в кресле и ни о чем, ну совершенно ни о чем не думал. Головокружительная легкость гуляла по организму. Сквозь закрытые веки резались багровые сполохи колоратора. Все было бы в общем хорошо, если б не сухая трескотня дозиметра. Мак не подавал признаков жизни. Он с трудом уселся у стены, ощупал горло.

– Как это называется?

– Каратэ.

– Спасибо. Запомню.

– Больно?

Мак, не отвечая, прислушался, сосредоточился.

– Что там гудит?

– Дозиметр.

– Нет. За ним. Наава, очнись!

Еле-еле, по искорке, оживился один фасеточный глаз. Тяжелый радиошорох пополз по рубке. Казалось, Наава задыхается.

– Слуш-ш-шаю...

– В чем дело?

– Реактор выходит на неконтролируемый режим.

– Почему?

– Обломился стержень... Поглотитель нейтронов... Цепная реакция...

– Можно что-нибудь сделать?

– Не знаю... Я уже все перепробовала... Помехи...

– Немедленно соберись и скажи хотя бы срок.

Наава шумно вздохнула и выдала на все шкалы тикающую цифру 40. Эдель сидел сгорбленно, отрешенно, будто и не слышал ничего.

– Отключайся,- сказал Мак.- Скис, командир?

– Теперь нет командира. И экипажа больше нет. Есть корабль, ожидающий взрыва.

– У нас в запасе сорок секунд.

– "Сорок секунд подвига". Это у меня уже было. Все было!

– Катапультируй реактор!

– Я устал, так устал. Лучше сразу. Прости, Мак...

– Взаимно.

Старик поднял голову, осмотрел рубку:

– Ничего не будет. Ни нас. Ни тебя.

– Отсюда полета без двигателей лет сто,-равнодушно сказал Мак.-Сколько ты уже отхватил рентген? И сколько еще получишь? Ни ты, ни я не долетим...

– В твои двадцать я бы тоже колебался... Боишься?

– Смерти? Вряд ли. Памяти боюсь. И одиночества, если кто-нибудь из нас... первым...

– Остается семь секунд...

– Ты прав. Сто лет. Лучше сразу. Так надежнее...

– Тогда еще раз прости.

Эдель поднял руку и изо всех сил вдавил красный рубильник. Корабль вздрогнул. Мак ярко, словно в учебном фильме, представил себе, как ропатроны катапультирования вырвали реактор из корпуса "Тополя".

Далеко-далеко в пространстве загорелась ослепительная звезда.

В салоне в мертвом безмолвии оскалился потухший колоратор.

...Наава молчала долго, очень долго, гоняя беспокойные искорки в глазах, посвечивая самыми задумчивыми цветами своего спектра - сиреневым и фиолетовым.

– Не понимаю я истории "Тополя". Хоть всю логику меняй-не понимаю.

– Считалось, у тебя повреждена память. Кроме отчетного кристалла ты показала на выходе нули. Зачем?

– Вот вопрос, от которого тоже можно свихнуться. Он не имеет конечного решения.

– Ты боялась открыть тайну?

– Люди не очень были склонны ее узнать. Они не спрашивали. Тайна должна была умереть во мне.

– Что же изменило твое желание взбунтоваться? Одиночество замучило? Или от приятного обращения растаяла?

Размышляя вслух, я привычно запустил в волосы сцепленные пальцы рук, машинально подергал ими, словно бы пробовал прочность шевелюры. Наава просветлела, налилась ласковой голубизной.

– - Чистая случайность. Как и вся история "Тополя". У него был тот же жест...

– У кого, Наава? У Мака? У Эделя?

Она не ответила.

– Осталось самое существенное. Их последние страницы...

– Да, но я бы не хотела...

– Теперь? Когда все рассказано? Почти все?

Наава прищурилась, ослабив сигнальные огоньки.