– Начальство. Только он знает. Так, может, подкинуть?

– Пройдусь пешком. Я не боюсь оборотней, – губы растянулись шире, глаза не смеялись.

Попрощавшись, Лариса Сомова накинула темно-красную, явно трофейную шаль, и двери за ней закрылись.

– Строгая, – кивнул Левченко ей вслед. – Ох, бедная эта детвора, такая учительница им попалась, да еще и по математике.

– Вы о чем?

– Всегда боялся математики, – пояснил Андрей. – А вы, Стефановна, не успокоитесь никак. Все гороскопы, пасьянсы, другое мракобесие, – сказал беззлобно, не осуждал, не ругал, пытался шутить. – И что такое секретное вы тут обсуждали, что мне нельзя слушать? Я же вижу, что прервал ваш интересный разговор.

Сняв свои поломанные очки, Полина Стефановна протерла глаза двумя пальцами.

– Мне почему-то кажется, Андрей, что вам можно доверить чужие секреты. Потому что точно так же кажется, что имеете собственные, разве нет?

– С вашими способностями, Стефановна, вы бы могли легко разгадать все мои страшные тайны.

– Некоторых лучше не знать, – поучительно произнесла хозяйка. – Лариса пришла ко мне сама. Кто-то сказал ей, будто бы библиотекарша что-то может увидеть… Пророчество, всякое такое. Ничего я не умею, это все сплетни, вы же должны были давно убедиться, Андрей. Тем не менее она пришла.

– Чего хочет? – Спрашивая, Левченко снимал портупею.

– Узнать, жив ли ее муж.

– О! Так спросила бы у меня! Видел капитана Сомова где-то пару часов назад, живым и здоровым.

Полина Стефановна снова нацепила очки, теперь взглянула на Левченко сквозь стеклышки. Руки тем временем ловко собирали разложенные на голой поверхности стола карты.

– Я недаром о тайнах обмолвилась, Андрей. Она в браке с этим Сомовым. Но у мальчика, Юрия, другой отец. О нем Лариса и спрашивала. Зовут его Игорь, фамилия Вовк. Воевал, его арестовали, судили как врага народа. С тех пор Лариса ничего о нем не знает, кроме того, что сидит где-то за Уралом, в лагере. Они с Юрой – члены семьи врага народа, Андрей. Потому она жена капитана НКВД. Нужны дополнительные пояснения?

– Нет. – Левченко почему-то не слишком удивился. – Что она хотела услышать от вас?

– Жив ли Игорь.

– И?

– Я сказала – жив.

Левченко хмыкнул:

– А вы того… точно это знаете? Потому что как-то до сих пор…

– У меня в роду есть цыганская кровь, если это что-то да значит. – Библиотекарша спрятала колоду в боковой карман старой серой вязаной кофты. – Но даже если бы не было, я сообщила бы женщине то, что она очень хочет услышать о том, кого до сих пор считает настоящим мужем. Иногда это намного важнее, Андрей.

Как на кровь ни полагайся, а проверить надо, решил Левченко. Самому интересно стало, жив ли Игорь Вовк…

Сломанный нос почти не болел.

Правильнее было бы сказать – Игорь Вовк просто привык к боли. Когда его наконец выпустили из БУРа – барака усиленного режима – в зону, боль от ударов сапог вертухаев еще напоминала о себе. Очухавшись, Игорь осторожно ощупал себя и убедился: повезло, ребра, кажется, целы. Руки-ноги тоже. Голова не кружилась и колокола в ней больше не звонили. Хотя Вовк понимал: от такого сильного и безжалостного удара автоматным прикладом без сотрясения мозга, пусть и средней тяжести, вряд ли обошлось. В сухом остатке – сбитый набок нос, но это пустяки.

Могли бы и расстрелять.

Смеркалось. Бригады зэков только что привезли с работ, уже прошла перекличка, и все разошлись по баракам. Игорь переступил порог своего нового «дома». Придется называть его так, ведь пять ближайших лет заключенный Вовк Игорь Михайлович проведет здесь.

Разве что со временем переведут в другой лагерный пункт, подальше от людей и поближе к холодному Северу.

Это будет зависеть от доброй или злой воли капитана Виктора Сомова.

Судьбу Вовка решил он, организовав донос и закрутив дело. Игорь до сих пор удивлялся, насколько тесен может быть мир, который свел двух врагов детства среди большой войны в одном полку. Старший лейтенант Вовк командовал саперной ротой, капитана Сомова перебросили на особый отдел. Не являясь сторонником сложных конспирологических схем, Игорь уже тогда, когда ему приказали сдать оружие и объявили арестованным, подумал, глядя на довольное лицо Сомова: «Я так и знал». Конечно, было обвинение, на допросах он все опровергал. Но раз, засучив рукава, за дело взялся такой опытный мастер, Вовк не оставил для себя никаких шансов.

Следствие велось быстро, как того требуют законы военного времени. Заранее понимая, что проиграет, и что процесс установления истины лишь формальность, и военно-полевой суд в ближайшее время может признать его врагом народа, Игорь все равно пытался сопротивляться. Это уже принцип.

Как-то в детстве четверо босяков во главе с Витькой Сомовым загнали его в глухой киевский двор, чтобы объяснить, кто в районе хозяин. Вариантов вырваться невредимым у Игоря не было. Сомов вырос на улице, среди городской шпаны, имел друзей и покровителей среди взрослых уголовников. В четырнадцать лет из Витьки начал складываться довольно серьезный уличный боец. И Вовк со своей музыкальной школой достойным соперником для него не был.

Тем не менее Сомову нравилось травить Игоря не одному, а небольшой стаей. Называл это охотой, всякий раз заявляя: плохой волк из зайца. Раздражителем на самом деле оказалась фамилия: если бы не она, худощавого, болезненного на вид мальчика со скрипичным футляром никто бы не трогал. Но Сомов почему-то завелся.

Родители Игоря переехали из Полтавы в Киев, где он пошел в новую школу. На горе Игоря, он оказался в одном классе с Витькой Сомовым, который с первого же дня взялся за новенького.