– Она отправилась спать в прекрасном настроении, – сказал Стивен.

И все замолкли, вспоминая. Где-то мягко и чисто пробили часы, затем прошелесте­ла бумага – Далглиш перевернул страни­цу. Где-то там в прохладе и тишине тяну­лась вверх лестница, по которой Салли под­нималась со своей кружкой в последний раз. Они прислушались – почти явственно раз­дались ее мягкие шаги, шорох халата по ступеням, раскаты смеха. Вдали в темноте чуть поблескивал луг, и свет от настоль­ной лампы отражался в нем бликами, по­добно ряду китайских фонариков в напол­ненной ароматами ночи. Мелькнуло белое платье, копна волос. Или это почудилось? Где-то там, над ними – детская, теперь опустевшая, белая и стерильная, точно морг. Мог ли кто из них решиться сейчас под­няться, открыть дверь в детскую, не боясь, что на кровати лежит кто-то? Дебора, по­ежившись, сказала:

– Прошу вас, пожалуйста, скажите нам, что же случилось на самом деле!

Далглиш поднял на нее взгляд. И снова зазвучал его спокойный, глубокий голос.

– Думаю, убийца отправился к мисс Джапп, поддавшись внезапному желанию до конца разобраться в чувствах и намере­ниях девушки, понять, насколько она опасна. Может, хотел попросить ее о чем-то, хотя не думаю, что мое предположение обосно­ванно, более вероятно, он хотел заключить с ней какую-то сделку. Гость или просто вошел в комнату Салли, или постучал, и его впустили. Как видите, этот человек ничего не боялся. Салли была раздета и лежала в постели. Должно быть, уже дремала, но она отпила самую малость из кружки, и снот­ворное не подействовало, просто была слиш­ком усталой, чтобы думать о каких-то там тонкостях, да просто думать, что делает. Она даже не удосужилась встать с постели и надеть халат. Вы можете сделать вывод, учитывая особенности ее характера, о ко­торых мы сейчас услышали, что она вела себя так, потому что гость был мужчиной. Но эти доводы вряд ли стоит принимать во внимание.

Мы до сих пор не знаем, что произош­ло между Салли и гостем. Знаем только, что, когда гость ушел, закрыв за собой дверь, Салли была мертва. Если мы сойдемся на том, что это было непреднамеренное убий­ство, то можем предположить, что же слу­чилось. Теперь мы знаем, что Салли была замужем, любила своего мужа, ждала, когда он вернется и заберет ее из Мартингейла, ждала его со дня на день. Мы можем пред­положить, исходя из того, как она обра­щалась с Дереком Пулленом и как блюла тайну своего брака, что она черпала силы и радость в этой тайне. Пуллен сказал: «Она любила все держать в тайне». Женщина, с которой Салли работала, сказала мне: «Она была такой скрытной девчонкой. Проработала у меня три года, но я знала о ней под ко­нец ровно столько, сколько знала, когда она появилась у нас. Салли Джапп храни­ла молчание насчет своего замужества, даже когда ей очень трудно было. Конечно, ничего умного в этом не было. Муж был за тридевять земель, преуспевал. Фирма вряд ли отправила бы его домой. Фирме ни к чему было знать об этом браке. Если бы Салли сказала правду, кто-нибудь помог бы ей. Думаю, она хранила тайну частично для того, чтобы доказать свою верность и уме­ние держать слово, а частично потому, что такой уж она была – ореол тайны был для нее слишком притягателен. Благодаря ей она могла допекать дядю и тетку, которых не любила, и получала от этого удоволь­ствие. Благодаря ей она приобрела на семь месяцев прибежище. Ее муж сказал мне: „Салли всегда твердила: „Лучше всех уст­раиваются матери-одиночки“. Не думаю, чтобы кто-нибудь из присутствующих согла­сился со мной, но Салли Ритчи была убеж­дена, что мы живем в обществе, которое утешает себя, помогая с большей охотой заблудшим, попавшим в переплет, чем тем, кто действительно заслужил эту помощь, но судьба его неприметна; она смогла про­верить свою теорию на практике. Думаю, ей нравилось в приюте святой Марии. Ду­маю, она не теряла присутствия духа, теша себя мыслью, что она не такая, как все. Какой она, наверно, испытывала восторг, представляя себе удивленную мину мисс Лидделл, когда та узнает правду, и как она веселилась, изображая мужу своих подружек по приюту. Вроде того: «А теперь пусть Сал расскажет вам о том, как она была матерью-одиночкой“. Думаю также, что она наслаждалась властью и силой, которые ей давала ее тайна. Наслаждалась, видя ужас, который охватил Макси перед лицом опас­ности, – ведь только она одна знала, что опасность ложная.

Дебора заерзала на стуле:

– Вы, судя по всему, много чего о ней знаете. Если она знала, что помолвка – блеф, почему же она приняла предложение Стивена? Она бы всех нас сберегла от не­нужных треволнений, если бы сказала Стивену правду.

Далглиш посмотрел на нее:

– Она сберегла бы собственную жизнь. Но разве это похоже на нее – говорить правду? Ждать оставалось недолго. Муж возвращался домой через день-два. Предложение док­тора Макси явилось очередным осложнением, которое добавило лишь волнений – и воз­можность поразвлечься – во всей этой ис­тории. Вспомните, ведь она не больно-то серьезно приняла его предложение. Я счи­таю, что она вела себя сообразно своей натуре. Она не выносила миссис Рискоу и не таясь выказывала ей свою неприязнь, поскольку близился час возвращения мужа. А это пред­ложение дало ей новые шансы поразвлечься. Думаю, что, когда к ней пришел гость, она лежала в постели сонная, счастливая, уверенная, что у нее в руках семейка Макси, она будет крутить ею, как захочет. Ни один из десятков людей, которых я допра­шивал, не сказал, что она была доброй. Не думаю, чтобы она любезно обошлась и с гостем. Но она недооценила степень гнева и отчаяния, с которыми ей пришлось стол­кнуться. Может, она принялась смеяться. И тут-то сильные пальцы замкнули кольцо на ее шее.

Наступила тишина. Феликс Херн нарушил ее, резко бросив:

– Вы не ту выбрали себе профессию, инспектор. Это драматическое представление заслуживает куда большей аудитории.

– Не глупите, Херн. – Стивен Макси поднял мертвенно-бледное, изможденное лицо. – Неужели не понятно, что ему до­статочно и того, как мы реагируем на этот рассказ? – Он повернулся к Далглишу в мгновенном приступе гнева. – Чьи паль­цы? – спросил он требовательно. – Сколько можно разыгрывать этот фарс? Чьи руки?

Далглиш оставил его слова без ответа.

– Наш убийца подошел к двери и включил свет. Надо было бежать. Но тут, быть мо­жет, на него нашло сомнение. Может, решил: удостовериться, действительно ли Салли, Джапп умерла. А может, нулся во сне, и, повинуясь движению души, он захотел оставлять подле мертвой матери. Не исключено, что им руководили более эгоистические соображения – ребенок своими криками мог поднять на ноги весь дом Словом, не важно, по какой причине он на мгновение снова включил свет. Включил и выключил. Виктор Проктор, кото­рый поджидал в тени деревьев на краю лужай­ки, принял это за условный знак. У него не было часов. Он ждал сигнала. И он пошел вдоль газона, по-прежнему прячась в тени деревьев и кустов, к черному ходу

Далглиш выдержал паузу, а его слуша­тели посмотрели на Проктора. Он выгля­дел куда увереннее, перестал нервничать и изображать из себя свирепое чудище. Он спокойно и просто рассказал эту историю словно воспоминания той жуткой ночи напряженный, острый интерес собравшихся помогли ему избавиться от смущения и вины и теперь ему не надо было оправдываться перед ними, и он уже не вызывал такого раздра­жения. Они в общем-то были товарищи по несчастью – он тоже оказался жертвой Салли Джапп. Они слушали его, испытывая та­кие же отчаяние и страх, которые гнали его к дверям Салли.

– Я подумал, что не заметил, когда пер­вый раз вспыхнул свет. Она ведь сказала, что должно быть две вспышки, ну, я и подож­дал маленько. Потом подумал, лучше уж я попытаю судьбу. Смысла не было тянуть. Я и так уж слишком далеко зашел, глупо отступать. Пусть убедится, что я не наврал. Тридцать фунтов раздобыть – дело нешу­точное. Взял сколько смог со счета на по­чте. Там только десять было. Дома кое-что было – собирал на новый телевизор. При­хватил и эти деньги, а еще заложил часы в Кэннингбери. Хозяин магазинчика уви­дел, что я сам не свой, и дал мне мень­ше, чем они стоят. И все-таки у меня было достаточно, чтобы она заткнулась. Приго­товил для нее расписку. После нашего скан­дала в конюшне не хотел рисковать. Я так решил – отдам ей деньги, заставлю ее рас­писаться и отчалю домой. А если еще раз попробует со мной шутки шутить, припуг­ну, что подам на нее в суд за вымогатель­ство. Тогда-то мне расписка и пригодит­ся, я, конечно, не думал всерьез, что до этого дело дойдет. Ей просто нужны были деньги, а потом она оставит меня в покое. Какой смысл еще раз ей пытаться меня выставить?! Не могу я деньги раздобывать по первому свистку, она это прекрасно знает. Наша Салли была неглупой девчонкой. Дверь была отперта, как она и говори­ла. Я прихватил с собой фонарик, так что без труда нашел лестницу и поднялся к ней наверх. Она еще днем показала мне доро­гу. Я в два счета сориентировался. В доме стояла гробовая тишина. Точно все вымерли. Дверь в комнату Салли была закрыта, из замочной скважины и из-под двери свет не пробивался. Я удивился. Подумал – сту­чать или нет, но побоялся шуметь. Так тихо было, что мороз по коже продирал. Все-таки я открыл дверь и тихонько позвал ее. Она не ответила. Я пошарил фонариком по ком­нате. Она лежала на постели. Сначала я решил, что она спит, – ну, вроде как от­срочку смертельному приговору дал. Подумал, может, на подушку положить деньги, а потом решил: какого черта? Ведь это она просила меня прийти. Ее забота – сидеть и ждать меня. К тому же хотел поскорее выбраться из этого жуткого дома. Не знаю, когда я понял, что она и не спит вовсе. Подошел к постели. Вот тут-то меня и шарахнуло: ба, она мертва! Странное дело, почему оши­биться нельзя в таких вещах. Понял, что она не заболела и не потеряла сознание. Салли была мертва. Один глаз закрыт, а другой чуть-чуть приоткрыт. Она словно смотрела на меня, и я закрыл веко левой рукой. Не пойму, почему я дотронулся до нее. Глупость какая-то. Просто решил закрыть ей глаз. Простынку ей подоткнули под са­мый подбородок, точно кто-то хотел, что­бы ей уютнее было. Когда поправлял про­стыню, увидел, что у нее на шее синяк. До того слово «убийство» не приходило мне в голову. А когда до меня дошло, я со­всем перепугался. Мне бы сообразить, что работа сделана правой рукой и что меня никто не заподозрит, но, когда душа в пятках уже ничего не соображаешь. В руках ведь у меня фонарик был, так вот, меня такой колотун взял, что вокруг ее головы маленькие пятна света заскакали. Не мог дрожь унять. Пытался успокоиться, решить, что же мне делать теперь. Потом сообразил – она мертва а я в ее комнате с пачкой денег. Дураку ясно, что обо мне подумают. Главное – унести ноги. Не помню, как у двери очу­тился, но не тут-то было. Услышал в ко­ридоре шаги. Тихие шаги. Может, у меня уши заложило. До того взвинчен был что слышал только, как сердце колотится В ту же секунду замкнул дверь и прислонился к ней, сдерживая дыхание. С той стороны остановилась женщина. «Салли! Ты спишь, Салли?» – спросила она тихонько. Уж не знаю, кто это был, но она зря рассчиты­вала, что Салли ее услышит. Может, она и не больно хотела, чтобы та ее услышала. Я гадал над этим уже потом, а тогда не стал ждать. Начнет барабанить в дверь, разбудит мальчишку или поймет, что что-то стряслось, и поднимет весь дом на ноги. Надо сваливать. Я, к счастью, всегда в форме, высоты не боюсь. Да там и не так уж высо­ко. Вылез из бокового окна, его деревья при­крывают, за сточную трубу держаться мож­но было. Руки не поцарапал, да и в кедах легко было цепляться за трубу. Напосле­док, правда, сорвался, вывихнул лодыж­ку, но в тот момент даже не почувствовал. Стремглав бросился к деревьям, потом обер­нулся – комната Салли была по-прежнему в темноте, вроде бы я был в безопасности.