Над головой, на третьем этаже, хлопала на ветру ставня. Я переглянулся с Шутейником, ощущая на себе десятки взглядов зевак и соглядатаев. Какая-то женщина — пожилая, с острым, волевым лицом, смотрела на меня из толпы зевак совершенно не таясь, без страха. Чем-то она напоминала мне Амару — в старости, разумеется… Та смотрела так иногда. Еще один соглядатай? Нет, вроде не похожа… Одета бедно, в черное, словно муж недавно умер… И чего же ты хочешь? Молчишь? Ну ладно, у меня нет на тебя времени.

Я сошел по крутым ступенькам в разгромленную редакцию. М-да, отсюда я начинал свое восхождение несколько дней назад…

Пепел и грязь. Какие-то черные обломки, копотные стены… В зале с печатной машиной — обломков еще больше. Среди пепла и луж на полу — странные наплывы. Я пошевелил их, и понял — это свинец из расплавившихся печатных форм. Главное для нападающих было — начисто уничтожить средства для производства газеты. Обломать мне печатные крылья. Это им удалось.

Шутейник поманил меня из соседнего помещения, показал на стенную нишу, где располагалась неприметная железная дверь без ручки, куда я мог бы втиснуться, только сложившись пополам.

— Дядюшка Рейл — хитрый жук. Это вот отнорок в соседнее здание. А вы говорите — погибли! Мы, хогги, всегда имеем… запасной план.

Я стукнул по копотной двери костяшками пальцев. Дверь отозвалась глухим дребезжанием. Заперто с той стороны. Что ж, будем считать, кадры для возрождения «Моей империи» у меня есть. Но нет возможности для печатания газеты!

— Не знаешь, где в Нораторе еще есть свободная печатня?

— Так как же, мастер Волк — «Громобой» да «Рассвет», да может у дворян у кого есть — кто стишками балуется. Знаете, тискают свои опусы и знакомым дарят — а те что? Кланяются, хоть и дерьмо стишата — да все равно хвалят. У дворян, конечно, печатней не разживешься… При монастырях есть, но это все равно что у дворян просить — не дадут. А почему бы нам не захватить «Громобой»?

— Захватывать чужую собственность?

— Для дела, мастер Волк! Сугубо для честного дела!

— Даже для сугубо честного, Шутейник… Это недопустимо. Я не хочу начинать свое правление с беззаконных дел. Не хочу подавать пример… Не хочу, чтобы в народе пошла молва о том, что новый архканцлер попирает закон… Легко начать творить беззакония, но очень тяжко — остановиться, особенно тому, у кого в руках — вся власть в стране.

— Не понимаю, мастер Волк. Вот режьте — не понимаю! А ежели совсем прижмет — что вот самый край?

— Если прижмет — захватим «Громобой».

Глаза хогга блеснули в полумраке:

— Так не проще ли с этого начать?

— Нет. Сначала я хочу использовать все законные или полузаконные уловки и возможности.

Мы вышли и забрались в карету. Теперь мой кортеж составляли восемь Алых. Под плащами у них были надежные кольчуги.

Вскорости мы въехали в квартал, где селились преимущественно хогги. Высокие трехэтажные дома, видимо, призваны были компенсировать малый рост этого племени. Мы подъехали к жилищу Бантруо Рейла — обшарпанному особняку, скошенному на бок, словно он страдал застарелой позвоночной грыжей. Бантруо Рейл обитал тут с родственниками и многочисленными приживалами. Дом был обнесен высокой, недавно побеленной кирпичной стеной.

Шутейник дернул ручку звонка у ворот. Я ждал в карете, приоткрыв дверцу. Слепые окна особняка поблескивали бельмами. Наконец Шутейника впустили. Он отсутствовал минут пять, выскочил наружу, как пробка из шампанской бутылки, и резво забрался в карету, которая тут же наполнилась парами спиртного.

— Дядюшка вас лицезреть не желает, — произнес он быстро, — и велел передать, чтобы вы шли вдаль, и что где можно раздобыть еще печатню он не знает, а и знал бы — и не сказал. И чтобы шли вы, мастер Волк, простите, и шли, пока из глаз его не скроетесь…

Я ожидал такого приема. Шутейник смотрел на меня виновато, приглаживал черные непослушные вихры.

— Передай Бантруо Рейлу, что я назначаю его генерал-контролером печатного дела всего Санкструма с персональной охраной из четырех гвардейцев. — По-нашему, земному, это министр информации.

Шутейник снова скрылся в мрачных глубинах хогговского жилища. На сей раз я ожидал минуты две, не больше. Бантруо Рейл выскочил первым. Он еще не отполировал свою плешь, и ее густо покрывала копоть. Глаза старого хогга возбужденно блестели. Я заметил, что одет он не по-домашнему, что спешно напялил на себя уличную одежду: ярко-красную куртку, полосатые, сине-зеленые штаны и огромные яичные ботинки.

— Господин архканцлер!

Я соскочил с подножки и пожал руку своему министру. Должен сказать, что рукопожатие обладало магической силой. В Санкструме оно было в ходу, но только обменивались им в своей страте, в своем сословии, а чтобы человек из высшего сословия пожимал руку человеку или хоггу из низшего — такого не бывало, очевидно, отродясь, и мое рукопожатие воспринималось именно как великая милость, когда высший снисходит к низшему.

— Приветствую вас, Бантруо Рейл.

— Я вдруг вспомнил! — Он прищелкнул пальцами. — Большая печатня, огромная, прекрасная печатня была в Университете Больших Наук!