Подошла официантка, чтобы принять заказ. Сильвия заговорщицки улыбнулась мне.

— Ну, что мы будем заказывать? Ты готова к сражению?

Я взглянула на меню.

— Когда я прихожу сюда, то всегда заказываю одно и то же. Сейчас мне хочется чего-нибудь совершенно другого.

— Вряд ли ты найдешь здесь что-то экзотическое. Может, пойдем куда-нибудь еще?

— Нет, не стоит. Я знаю, что буду есть. Сосиски, фасоль и жареную картошку. И большой стакан колы.

— Хлеб, масло? — спросила официантка.

— Да, пожалуйста. И соломку для колы.

Официантка улыбнулась и повернулась к Сильвии.

— Баранину, — сказала та. — И чай.

Подождав, пока официантка не отошла к стойке, Сильвия наклонилась ко мне.

— Я знала Генри, — сообщила она. — Не хотела тебе раньше говорить, на всякий случай, если бы у тебя обернулось это большим романом, но сейчас уже можно…

Помолчав, она стала рассказывать:

— Я была одной из первых, за кем он стал ухаживать. И самое ужасное во всем этом было то, что идея принадлежала моей матушке. Он всегда приходил задолго до свидания, чтобы посидеть в гостиной и поговорить с матушкой. Она вынуждала его держать ее за руку во время разговора, прислоняясь к его плечу, будто плохо слышала. Потом мы шли на танцы или в кино, и за весь вечер он едва произносил два слова. Знаешь, как я обнаружила, что надоела ему? Однажды в воскресенье, когда мы пришли из церкви, матушка позвала меня в гостиную и сказала: «Послушай, только не расстраивайся, но Генри больше не будет к нам приходить».

Я не гоню волну, прошло уже много лет, и я уверена, что не одной мне вскружили голову, но Генри был у меня первым, и матушка знала об этом. Тем не менее она считала, что я должна принять новость как должное, не говоря ни слова. Я даже не могла поплакаться моим сестрам, чтобы не поползли слухи о том, что мне дали отставку, поэтому она говорила об этом так, словно отдавала распоряжение по хозяйству.

Сильвия произнесла последние слова с такой горечью, что я испугалась, как бы она не разразилась рыданиями. Наверняка она ожидала от меня ответной исповеди о наших с Генри отношениях, но они настолько отличались от ее прошлого опыта, что мне казалось, будто меня принуждают сочувствовать совершенно чуждой мне трагедии.

— Все это настолько в викторианском духе, — произнесла я. — Трудно поверить, что тогда все так было.

— Не всегда и не везде. Смотря какие силы перевешивали.

— То есть?

— Хорошо, когда ты была маленькой, у тебя были сексуальные фантазии?

— Конечно.

— И как ты с этим справлялась?

Я покраснела, смутившись и не зная, как сказать об этом.

— Так же, как и другие. Мечтала, влюблялась.

— Но сексом ты не занималась?

— Конечно.

— Почему?

— Я боялась.

— Вот-вот. Но вообрази себя девочкой-подростком, которая полна эротических желаний и которая знает, что все ее подружки ходят на пляж, знакомятся там с парнями, занимаются любовью на песке, и в этом ничего нет ужасного, никто об этом не знает. Разве тебе не захочется пойти с ними? А если ты сама чья-то мама, разве ты не приложишь все усилия к тому, чтобы твоя дочка сидела дома и никуда не ходила?

Она говорила со страстью, которая угнетала меня. Я помнила, как она сказала, что мы с ней похожи, и поэтому мне не понравилось, что я послужила для нее поводом, всколыхнувшим ее прошлую обиду. Интересно, что она думает о моем образе жизни и завидует ли мне? Глядя на ее рассерженное лицо, мне захотелось объяснить ей, что поход в полночь на пляж не более отчаянный поступок, чем сидение дома. Мне хотелось встряхнуть ее и посоветовать отбросить все эти глупые переживания, перестать чувствовать себя незаслуженно обиженной. Но я только кивнула и взяла еще одну сигарету.

Мне удалось избавиться от общества Сильвии только к вечеру, когда она отправилась готовить легкий ужин для постояльцев, приезжающих на выходные. У меня не было возможности успокоиться, и я была вся на взводе. Я решила пойти прогуляться и пошла наугад, не думая ни о чем, твердо зная только одно — что нужно избегать Большой Пирс и Сэнд-Бэй.

Наконец я очутилась у газетного киоска. Со дня своего отъезда из дому я не читала ни одной газеты и этим-то и решила занять вечер. Я купила воскресную газету, чтобы узнать новости, и «Ньюс оф ви уолд» — просто почитать. У себя в гостинице я обнаружила полбутылки белого вина, которое осталось в холодильнике, наполнила ванну мыльной пеной и преисполнилась надеждой на то, что алкоголь расслабит меня и я смогу заснуть.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Не знаю, почему я решила, что Иона не будет брать трубку. Хотя вероятность этого была пятьдесят на пятьдесят, ну может, зная характер Пола, восемьдесят к двадцати. Но я без колебаний взяла трубку, как если бы звонила по делу, и набрала номер, совершенно не думая о возможных последствиях.

Не то чтобы мне было с ней трудно говорить. Она была не ревнива, как сообщил мне Пол, и, в отличие от любовников, изменяющих своим женам в фильмах, он никогда не говорил мне о том, что может произойти, если я позвоню ему домой. Наверное, думал, что мне просто не придет это в голову.

— Боюсь, он еще спит, — ответила она. — Что-нибудь ему передать?

— Да. Это звонит Сара Пэттон, его служащая. Передайте, пожалуйста, Полу, что я сегодня не смогу выйти на работу.

— Хорошо. До свидания.

Меня взбесил ее тихий, уверенный голос. Потянуло добавить: «Если ваш муж захочет трахнуть меня в гараже, то я буду свободна после шести». Но она уже повесила трубку.

Я была слишком возбуждена, чтобы опять ложиться спать, и подумала, что, может быть, не стоило брать сегодня выходной. Мне всегда становилось легче, когда приходилось много работать, и теперь я злилась на себя за то, что пожертвовала этой возможностью. Хотелось всю вину свалить на Нила, но я знала, что это из-за Генри. До того как он предложил мне деньги, я каждый день ходила на работу. Теперь же, когда необходимость в этом исчезла, мне ужасно трудно стало вставать с кровати.