Горленко-Старший, мужчина решительный и временами резкий, растил детей в строгости. Отпрыскам фамилии, контролирующей все операции с так называемыми камнями душ, строжайше запрещалось кичиться своим родом. Потому что были они «пока никем и только собственным трудом должны занять свое место в мире».

Однако по прибытию в Терново Горленко все же примкнули к другим высокородным семьям. А, если быть точнее, Куракин взял под крыло диковатых дворян, все еще не верящих, что за каждым их шагом не наблюдает строгий отец. Анна стала молчаливой подружкой Терлецкой, на фоне которой лишь подчеркивалась красота Светланы, а Виктор влился в компанию мальчишек. Не то чтобы удачно, ему, к слову, совершенно не нравились издевательства над разночинцами, но воли сказать правду новым друзьям у высокородного не было.

— Ублюдок, — прорычал Куракин.

Он лежал на пышной кровати, приложив к недавно сломанному и уже починенному школьной медсестрой носу полотенце с замотанным льдом. К сожалению, не все физические увечья в одно мгновенье можно было нейтрализовать магией.

— Тимофеич! Куда ты делся, засранец?! Тимофеич!

Перед высокородным появился пожилой домовой — в крохотной, будто снятой с игрушки ливреи, маленьких башмачках и старом парике. Вообще, администрацией школы не приветствовались домашние любимцы или слуги, но у Куракина-Старшего имелось удивительная способность уговаривать любого. С директором же вообще особых проблем не возникло. Поэтому один из личных домовых фамилии переехал вслед за сыном в Терново на весь учебный год.

— Тимофеич, принеси еще льда.

— Сию минуту, господин. До кухни лишь сбегаю.

— Смотри не трогай никого из сородичей! — крикнул уже в пустоту Куракин. — Только школьных блох мне не хватало.

— Блохи на домовых не живут, — негромко сказал Горленко, — и, Саша, по поводу домовых, ты бы не ругал их так. У стен есть уши.

— Да что они мне сделают? Пусть катятся, проклятые отбросы.

Куракин с досады пнул ближайшее к нему пустое кресло и поднялся на ноги. Он решительно приблизился к зеркалу, принявшись себя разглядывать.

— Горбинка останется.

— Не останется. Силой поправишь, — подал голос Аганин, развалившийся на диване.

— Из-за этого ублюдка еще и силу тратить.

— Не прибедняйся, не рожденный. Лучше скажи, что делать будешь? — поинтересовался Сергей.

— Надо жалобу в Конклав чиркнуть, — пробасил Тинеев. — У меня и знакомый есть.

— Жалобу в Конклав чиркнуть, — передразнил его низким голосом Куракин. — Козлович уже готовый отчет отправил. Не будет ничего. Я первый магию против правил применил, а он лишь защищался.

— Однако каков пацан, — усмехнулся Аганин. — Видели, сколько в нем мощи? Если бы не наша защита, Сашке бы там голову разворотило.

— Уникум, — процедил Куракин, точно ругательство. — Ненавижу их. Выскочки, которые не знают своего места.

— Так что ты делать будешь? — повторил свой вопрос Аганин.

— Я уничтожу этого недоумка. Он еще пожалеет, что связался со мной.

— Подвести под отчисление ученика лишь за то, что проиграл ему на дуэли? — заволновался Горленко. — Все ведь закончено. Ты омыл свою честь кровью…

— Ты, видимо, не понял, что я имел в виду, когда сказал уничтожить.

Глаза Куракина пылали чистой силой, среди которой плясали сполохи огня — его природной стихии. Казалось, еще немного, и Александр вспыхнет сам. Горленко поежился и испуганно опустил глаза. Отступил, как и всегда, не в силах противостоять сильному.

— Скажу больше, — добавил Куракин. — Вы мне в этом поможете. А теперь давайте думать, как сделать так, чтобы Кузнецов исчез из нашей жизни?

Пробуждение было приятным. Я впервые за долгое время выспался вдоволь. За окошком светило солнце, торопливо щебетали птицы, боясь не успеть наговориться перед обретающей силу осенью, пахло чем-то сдобным и вкусным.

Ни Байкова, ни Рамиля в комнате не оказалось. Запоздало я понял, что сейчас уже ни много ни мало день, получается, кое-кто прогулял учебу. Странно, но меня это не особо заботило. К тому же сонное оцепенение все не проходило.

Я неторопливо добрел до душа, почистил зубы и уже потом оделся. Куда мне теперь идти — вопрос. Настенные часы свидетельствовали, что я не только пропустил пять уроков (сейчас шел шестой), но и прохлопал обед. Обидно, потому что есть хотелось сильно. Пока я размышлял над извечным вопросом «что делать?», в комнату вошел Якут. Без стука, будто к себе домой.

— Как раз вовремя проснулся, — сказал он без всяких предисловий. — Пойдем, тебя уже ждут.

И, не дожидаясь ответа, вышел наружу. Пришлось догонять странного тренера-учителя, потому что кто именно и где ждет я так и не понял. На Якуте был привычно накинут его фартук, под которым виднелась старенькая, потертая футболка. Однако теперь, двигаясь за ним, я разглядел, насколько физически развит учитель.

Он не был похож на обычного раздутого бодибилдера — скорее крепкий жилистый мужичок. Но вместе с тем мышцы под одеждой бугрились и перекатывались при каждом движении. И чувствовалась в нем потаенная, скрытая от всех мощь. Я в очередной раз попытался прикинуть, сколько же лет Якуту. И бросил это бесполезное занятие, вспомнив кабинет Козловича и его старые фотографии на стене.