Робин еще немного смущали пылкие взгляды темнокожего красавчика, но она все же разговорилась. Памятуя о своих собственных правилах безопасности, она не говорила ничего, что могло бы навести соседа на информацию о ее планах в Городе или финансовых возможностях, она рассказывала о своей учебе и о том, как планирует работать вместе с отцом. Последнее Джей всецело одобрил, а вот про ее учебу расспрашивал с таким живым интересом, что Робин даже стало неудобно. Сама она такого же интереса к своей учебе не испытывала. Просто получила диплом, и все.

– Ты похожа на мою маму, – неожиданно произнес Джей, когда она боролась с принесенным обедом. И почему его всегда так неудобно запечатывают?

– Чем это? – пробормотала Робин, наконец вскрывая упаковку с курицей и гарниром.

– Она, конечно, коренная африканка со всем отсюда вытекающим, – чуть смутился Джей. – Но она такая же вот…

Он обвел руками вокруг себя и, прежде чем Робин успела обидеться, застенчиво добавил:

– Такая же красивая.

От неожиданности Робин немедленно забросила в рот целую вилку вареной моркови, которую терпеть не могла, и принялась жевать, лихорадочно решая, что на это ответить. Что обычно говорят в таких случаях? Если бы она только была уверена, что это шутка или Джею от нее что-то нужно… Или хотя бы могла пересесть. Но теперь нужно было искать ответ и ненароком не обидеть при этом – им вместе лететь еще несколько часов.

Похоже, ее молчание напугало Джея.

– Я слишком тороплюсь, да? – спросил он с удрученным видом. – Просто едва я увидел тебя, Робин, как сразу понял – это судьба.

– Определенно торопишься, – как можно суше ответила Робин, всеми силами стараясь скрыть рвущуюся на лицо улыбку. Не так уж часто она получала искренние комплименты! Если уж совсем честно, то разве что от родителей.

– Прости, – виноватым при этом Джей совсем не выглядел, и его глаза лукаво поблескивали, а в уголках губ пряталась улыбка. Робин вдруг поняла, что слишком часто и подолгу пялится на его губы, и рассердилась на себя. Такого с ней еще не было, так можно дойти и до того, чтобы начать целоваться с первым же попутчиком. А дальше что, как Нэнси бросаться на шею каждому встречному и искать приключений и на свои сто двадцать?

Она намеренно напомнила себе о своем весе и окружности бедер, чтобы остудить голову. Джей был слишком хорош и при этом не выглядел опасным, хоть и был им. Разве не опасно влюбляться в незнакомцев?

Кажется, с этим предупреждением себе она все-таки опоздала.

Все началось в тот год, когда Берт остался в особняке один. Дом строился на века, в саду росли фруктовые деревья, призванные радовать разросшееся семейство весной цветами, а поздним летом плодами. Когда-нибудь это должно было случиться: они бы выросли и начали плодоносить, но пока они все были еще совсем невысокие и хрупкие. Как и их семья, как оказалось.

Берт плохо помнил те недели, когда все спешно разъезжались, будто их что-то гнало из дома. И все, что осталось в памяти, это косые взгляды и шепот. Он не слышал, о чем именно говорили, – при его приближении все замолкали, но при этом прекрасно знал. Ему прочили такую же незавидную участь, как у соседа из дома с той стороны улицы. Неспособный выкинуть ни единой вещи, жалкий и несчастный, он вынужден был день за днем проживать прошлое, в страхе перед днем настоящим. Берт не собирался таким становиться.

Стоило лишь убраться последней троюродной тетушке, с которой – что за жалость! – пропали три чашки из маминого сервиза и все серебряные ложки, как Берт принялся за уборку. Он был упрям и знал рецепт выживания: понять, чего от него ждут, и сделать наоборот.

От него ждали поклонения многочисленным шкафам с родительскими вещами, медленного угасания среди пирамид чужой и собственной памяти или – в самом лучшем случае, конечно, – бегства. Такого же панического и стремительного, какое было позади у каждого из них.

Вместо этого Берт взялся за ремонт. Нельзя делать ремонт в доме, полном пыльных сундуков и шкафов, и он несколько недель потратил, вынося все это во двор. По счастью, соседка у него оказалась энергичная и быстро помогла из этих гор памяти организовать дворовую распродажу. Так Берт познакомился с матерью Генриетты и смог сэкономить на моющий пылесос.

Тучная говорливая соседка при всей своей полезности невероятно раздражала своими навязчивыми попытками помочь, показать, как надо, и научить. Но годы шли, и они все реже виделись, а потом она и вовсе пропала. Возможно, переехала в центр, как писали в глянцевых журналах, которые Берт никогда не покупал из-за резкого запаха краски, а может, и умерла. Ему было все равно.

После уборки бывшая спальня родителей, гостиная и столовая стояли совершенно пустыми, бесстыдно сверкая голым паркетом и яично-желтыми свежими обоями. Наверное, Берт так бы их и оставил или долго ломал бы голову, чем их обставить, если бы не вмешался случай.

Он уже вычистил весь особняк и наконец перешел в сад, где у него словно открылось второе дыхание. Он подстригал, убирал, равнял и рыхлил. И вот за время этих работ он и наткнулся на муравейник. Сам муравейник не представлял собой ничего примечательного, и Берт прошел бы мимо, лишь отметив мысленно, что нужно купить средство от муравьев, но в этой довольно большой бурой неопрятной куче блеснуло что-то белое. Он не поверил своим глазам, обнаружив совершенно чистый и белоснежный остов какой-то твари. Чуть позже, воспользовавшись справочником из библиотеки, Берт определил это как скелет лягушки голиафа, Conraua goliath, довольно обычной в этих местах, повсеместно встречающейся у воды и обожаемой детворой. Этого он тоже не понимал. Одна только отвратительного вида неряшливая икра, гроздями повисающая на отмелях водоемов, чего стоила! А вот тщательно вычищенный остов ему приглянулся.