Малкольм растер теплое масло по ее животу, бедрам и ногам. Он опустил руку между ее ног и заставил раздвинуть их. Он смазал ее клитор маслом и кружил вокруг него. Тот налился под его прикосновениями и пульсировал под пальцем. Она снова почувствовала эту глубокую восхитительную пустоту внутри себя. Он заполнил ее пальцами, когда проник в нее, масло обеспечило глубокое проникновение. Это было блаженство - раздвинуть для него ноги, чтобы он мог сделать с ней все, что захочет. Она смотрела, как его пальцы один за другим исчезали в ее теле, прощупывая и раздвигая ее изнутри. Мона тяжело дышала через нос. Она знала, что не должна кончать, пока его член не окажется внутри нее. Если он в скором времени не войдет в нее, ей придется умолять его об этом.

– У тебя есть дети?
– спросила она.

Он мягко усмехнулся.

– В твоей киске четыре моих пальца, а ты спрашиваешь о том, есть ли у меня дети. Думаешь, я проверяю, есть ли там место для еще одного?

Она широко улыбнулась, слишком уставшая и возбужденная для смеха.

– Я только спросила, - ответила она.

– А для тебя это имеет значение?
– спросил он.

– Я любопытная. А ты загадочный.

– Да, у меня есть дети. Но уже не такие маленькие.

– Ты их любишь?

– Я люблю их, хотя они и разочаровали меня.

– Как?

– Они... респектабельны, - ответил он.
– Респектабельны и хорошо воспитаны. Добропорядочные граждане королевства. Они скучные. Кроме самого младшего. Он пошел в меня.
– Его слова заставили ее пьяно улыбнуться.
– Та рада узнать об этом?

– Да, - ответила она.
– Хотя... я не знаю почему.

– Ты открыта, - сказал он.

– Я знаю.

– Не в этом смысле...
– Он посмотрел вниз, на свою руку в ее киске по самый большой палец.
– Сегодня я тебя раскрыл. Здесь.
– Свободной рукой он постучал по ее виску, указывая на ее разум.
– И здесь.
– Он постучал по груди над сердцем.
– Ты кажешься ближе ко мне.

– Да, - ответила она.

– Это близость между пленником и похитителем. Нет ничего подобно ей.

– Я что, твоя пленница?

– Сегодня - да.

– Ты можешь держать меня в плену вечно?

– Я бы хотел, - ответил он, и она поверила его словам. По крайней мере, сегодня он говорил серьезно.

– Но ты не можешь?

Он покачал головой.

– Но... если хочешь, ты можешь оставить меня.

– Что это значит?

Его улыбка снова превратила его в того красивого дьявола, которого она знала и любила.

– Увидишь, - ответил он.
– А теперь закрой глаза и не открывай их.

Она не хотела подчиняться этому приказу, смотреть на него было слишком приятно. Но отказать ему она не могла. Мона закрыла глаза и расслабилась на мягких простынях. Она услышала грохот медного изголовья, когда Малкольм навис над ее телом. Она почувствовала какое-то движение, но не открывала глаз, даже когда почувствовала, как он ползет по кровати, над ней. Сначала он убрал подушку и уложил ее на спину. Затем поднял ее руки и расположил их над головой. Ее руки были расслаблены, все тело расслаблено и податливо. Он завязывал льняной галстук вокруг ее запястий, привязывая ее к медным планкам изголовья кровати. Она никогда не занималась бандажом с любовником.

Она должна была догадаться, что Малкольм будет ее первым. Она услышала треск ткани, пока Малкольм переместился к ее лодыжкам, где использовал вторую половину галстука, чтобы привязать каждую из них к прутьям изножья. Быть привязанной им не пугало ее. Даже наоборот, она чувствовала себя в безопасности и укутанной. Было приятно лежать привязанной к кровати. Она освободилась от всякой ответственности, освободилась ото всех грехов. Что она могла сделать? Ничего. Она могла только лежать пассивно, и делать все, что он пожелает делать с ней. И то, что он хотел сделать с ней, было тем, чего хотела она сама.

Малкольм снова взобрался на нее. Она почувствовала, как его обнаженный член коснулся ее живота. Ее лоно сжалось от голода по нему. Но он не опустился ниже и не проник в нее, как она хотела. Вместо этого он оседлал ее голову.

– Открой глаза, - сказал он, и когда она открыла, то увидела, как он держит у ее подбородка головку члена. Ему не нужно было говорить взять его в рот. Он положил руку ей под затылок и приподнял ее со всей нежностью медсестры, поднимающей голову больного, чтобы выпить воды. Она сделала это охотно, обхватила головку губами и сосала. Небольшая порция предъэякулята попала ей в рот, и она жадно проглотила ее. Это был просто вкус того, что грядет. Он был тверд больше часа. Безусловно, он был так же готов к оргазму, как и она. Он медленно трахал ее рот. Единственной вещью, более эротичной, чем его вкус на ее языке, было ощущение его кожаных сапог, прижимающихся к ее грудям.

Как бы она ни наслаждалась его обнаженным телом, она была довольна, что он не снял одежду, обнажив только орган, который был ему нужен, чтобы трахнуть ее. Он был великолепен, и она хотела узнать каково быть объезженной мужчиной, который надел сапоги для такой цели. Господи, неужели он превратил ее в шлюху? Шлюха, которая не стыдится своего блуда, вот кем он ее сделал. Он открыл в ней что-то дремлющее, скрытую склонность к боли и наказанию, и обращению как с собственностью. Она никогда не сможет вернуться к прежней жизни. Чего бы это ни стоило, чтобы удержать его в своей жизни, она сделает это. Этот дьявол, этот ангел, этот мужчина. Ей почти захотелось забеременеть от него. Это была бы связь с ним, ниточка. Она выбросила эту мысль из головы. Эти мечты были опасными. Что он сделал с ней?