– В Пластинск, Фене Ястребовой?
– спросил Салазкин.

– Точно, Володя, будь ласков, удружи.

– С удовольствием! Сейчас строевую записку отработаю и приступим.

Закончив свои дела, Володя оторвал чистый лист бумаги, разложил его на ящике из-под махорки и, взглянув на Филиппа Афанасьевича, спросил:

– Может, в стихах дунем?

– Брось, Володя! Пиши так, чтоб подходяще было. Ну, это самое...

– Понятно!
– решительно перебил Салазкин и принялся строчить. Писал он бойко и стремительно. Карандаш в его руке двигался, как автомат.

"Писарь - так и есть писарь", - подумал Филипп Афанасьевич и вспомнил, как однажды в райземотделе подивился он на машинистку, которая одной рукой пудрила нос, а другой щелкала на машинке... Он просто не мог уразуметь, как можно одновременно совмещать два таких дела. Вот и Салазкин сейчас писал и грыз яблоко - подарок Уртабая.

– Готово!
– сказал писарь, отрываясь от письма.

– Читай!
– Филипп Афанасьевич, наклонив голову, приготовился слушать.

– "Разлюбезная Феня!
– начал Салазкин.
– С величайшим чувством воинского долга, с горячим в сердце стремлением сообщаю Вам, что получил Ваш подарок, от которого закипело в моей груди, как в эскадронной кухне..."

– Борщ або каша?
– зверски поглядев на Салазкина, спросил грозно Шаповаленко.

– Нет, я поставил многоточие, - невозмутимо ответил Салазкин.

– Запятую тоби в бок, що ты пишешь! Бисова твоя душа! "Разлюбезная", "закипело"! Щоб у тебя в башке закипело, як тесто в квашне твоей бабушки!

– Не нравится?

– Тьфу! Иди ты ко всем чертям с твоим письменством!
– Филипп Афанасьевич яростно сплюнул и поднялся.

– Не хочешь, от себя пошлю, - заявил Салазкин.

– Куда пошлешь?

– Фене Ястребовой.

– А кому посылка?

– Да какое мое дело! Адрес есть, а посылка могла и мне достаться.

– Ну и что же?
– немного опешив, спросил Филипп Афанасьевич.

– Ничего. Кому хочу, тому и напишу. Тебе-то что?..

– Да пиши хоть турецкому султану!

Шаповаленко, махнув рукой, стремительно шагнул к своей палатке.

– И напишу!
– запальчиво крикнул вслед Салазкин. Но тут же, хохоча, добавил: - Филипп Афанасьевич, вернись, я пошутил. Честное слово! Вернись!

– Вернусь, так не обрадуешься!
– огрызнулся Филипп Афанасьевич и неожиданно лицом к лицу столкнулся с офицером связи Поворотиевым.

– Чего это вы бранитесь, товарищ Шаповаленко?

– Да вот, товарищ старший лейтенант, попросил писаря письмо составить, а он, щоб ему пусто...

– А вы что, неграмотный?

– Не то щоб неграмотный, но тут таке дило...

Филипп Афанасьевич подробно изложил всю историю и показал Поворотиеву фотографию.

Увидев на карточке девушку, Поворотиев так и застыл с улыбкой на лице. Ему казалось, что сейчас эта милая девушка с ласковым взглядом выпрыгнет из окна и белыми мягкими руками обовьет его шею. Шаповаленко протянул письмо Фени. Поворотиев быстро прочел его, и лицо его озарилось ясной, счастливой улыбкой.

– Написать, конечно, надо... Даже обязательно надо, - точно размышляя, проговорил Поворотиев.

– Як же не писать. Разве можно не писать...
– подтвердил Шаповаленко.

– Вы напишите попроще и покороче. Скажем, так: большое красноармейское спасибо за подарок, постараюсь с честью защищать нашу Родину...

– Верно, - согласился Филипп Афанасьевич. Совет лейтенанта ему понравился.

– Послушайте, товарищ Шаповаленко. Эта фотокарточка... Она вам очень нужна?..
– вдруг нерешительно спросил Поворотиев. При этом он невольно покосился прищуренным глазом на бороду казака, обильно украшенную сединой; на отвислые усы и глубокие морщины; точно сравнивая его лицо со своими загорелыми щеками, на которых, собственно говоря, и брить-то было нечего, если не считать золотистого пушка над верхней губой. Только брови у него росли густо и ровно, сцепившись над самой переносицей.

– Очень нужна! Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? "Ишь ты, тоже фотокарточка понадобилась", - с внутренней обидой подумал Филипп Афанасьевич.

Ему казалось, что все стараются завладеть его подарком, не считаясь с чувством законного права. Огорченный до крайности насмешливым и нелепо-вычурным письмом Салазкина и просьбой Поворотиева, он не утерпел и, придя в свою палатку, распечатал НЗ и, выпив самую малость, написал своей новой знакомой письмо, не подозревая, что лейтенант Поворотиев за это время испортил уже не меньше пятнадцати листов бумаги, но все-таки сочинил письмо фене Ястребовой. Послал свое письмо и писарь Салазкин.

...Захар Торба вошел в палатку в тот самый момент, когда Филипп Афанасьевич в третий раз прикладывался к горилке. Между друзьями произошла размолвка.

– Что у тебя за натура така, Филипп Афанасьевич?
– сказал он.

– Ни якой натуры, - торопливо застегивая переметную суму, отозвался Шаповаленко.

– Як у тебя утроба принимает?..

– Ничего пища, с нее в голови черт свище...
– вытирая усы, балагурил Филипп Афанасьевич.

– Ты, Филипп Афанасьевич, дурку не кажи. Я тебе серьезно говорю...