Рука лезет в карман. Предохранитель…

— Г-гад! Сволочь!

— Не надо, Девятый! — шепчу я одними губами. — Пожалуйста! Игорь, не надо! Маг вскидывает пистолет. Хлопок.

Едва ли громче предыдущих. Я опускаю браунинг. Все…

Глаза смотрят в небо. Золотая трещина прямо над головой. Рядом — какая-то возня, стоны. Далекий вопль — уж не гражданка ли Бах-Целев-ская голосит?

Надо приподняться, надо…

Рука Игоря сжимает пистолет. Маг лежит ничком, и ничем ему уже не поможешь.

Алик-алкаш, Легат в стоптанных тапочках…

Его нет, только кровавое пятно на снегу. Рядом — листок бумаги, большие черные буквы тараканами кишат в заголовке.

Всматриваюсь. Знакомое слово!

«Легаты…»

Что?!

«Легаты Печатей». Автобиография? Вряд ли. Название перечеркнуто, поверх тянется неровная строчка, отдаленно похожая на трещину в небе, — от руки. Строчка тоже знакомая:

НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ

Алкаш-писатель ошибся. Жить здесь придется другим. Не мне. Не Игорю-Девятому. И не господину Залесскому. Кстати, а где он сам?!

Приподнимаюсь на локте.

Кровь на снегу! След!

Повернуться…

Господи, как больно!

Повернуться!

Вот он!

Догорающий костерок — все, что осталось от разнесенного взрывом сарая. Алик лежит на снегу, окровавленная рука с кипой листков тянется к огню. Веселые язычки начинают плясать по краям, бумага чернеет. Сдавленный стон. Алик чуть поднимает голову, с трудом сует в огонь всю пачку, вместе с рукой — по локоть. Медленно, словно нехотя, бумага начинает становиться пеплом.

Каждый умирает в одиночку.

И каждый — по-своему.

Бумага догорает, Легат тычется лицом в грязь, припорошенную темным пеплом. Кажется, все. Господин сочинитель решил унести роман с собой. Унес — лишь заглавие на память потомкам оставил.

Странно, почему-то этот оставленный листок не дает мне покоя — даже сейчас. Легат знал, что умирает. Знал — и сжигал свою последнюю книгу. А этот листок…

Никогда не подозревала, что придется умирать, думая о такой ерунде! Не об Эмме, не об Игоре. И даже не о Саше.

Листок лежит совсем рядом, на испоганенной земле. Рядом — протяни руку…

Поздно.

Чернота наползает, холод сжимает пальцы, и словно чья-то рука…

…Над небом голубым есть город… золотой с прозрачными… воротами и яркою… зве…

Черные ели вздымали острые кроны к золоту неба. Передо мной холодно горел беззвучный костер. Бог сидел на старом поваленном дереве и молча водил карандашом по бумаге. На боге была знакомая штормовка; молодое, чуть скуластое лицо казалось суровым и неприветливым. Карандаш летал над бумагой, бог качал головой, хмурился.

Я узнала его сразу: бог был знакомый — точно такой же, как на старой Сашиной фотографии. Даже штормовка, даже поношенные кроссовки.

Узнала — и почему-то совершенно не удивилась.

Карандаш в последний раз взлетел над бумагой, бог вздохнул, отложил рисунок в сторону. И сразу лицо его изменилось. Улыбка — добрая, слегка растерянная.

— Привет, сестренка! Ты это, ну… нормально?

— Да, Владыка, — тихо ответила я.

— Вот елы!

Странно: никогда не могла предположить, что боги смущаются.

— Ты, Ленка, меня так не называй, ладно? Ну, беда с вами со всеми — кто ни явится… Договорились?

— Договорились, Владыка.

Здесь я снова стала Леной. Леной Гвоздевой — Леной Шендер.

Владыка Вечноживущий, Мессия из рода потомков ангелов не ошибся.

— Меня это… Ну… В общем, Саня твой попросил. Чтоб я тебя вроде как встретил.

Я оглянулась. Костер горел на небольшой поляне, намертво вросшей в дремучую чащу, а вокруг чернел лес и тускло светило золотое небо без солнца.

Саша!

Я верила, я всегда верила, что так и будет. Вот, значит, что там, над небом голубым!

— Ты не удивляйся, — бог кинул быстрый взгляд на кованую твердь. — Обвыкнешь! Я и сам, покуда привык…

Бог снова вздохнул; и я вспомнила. Саша рассказывал: Мессия погиб много лет назад, в далеком девяносто втором. Подстерегли возле дома — и застрелили в упор.

Как Сашу.

Как меня саму.

Как… как нелепого Легата Печати в тапочках и с разлохмаченной кипой листков в руках.