— Надо искать дом без тыкв, — сказал я.

— Что?

— Ну, если бы ты был похитителем, стал бы ты вырезать рожицы на тыквах и выставлять их на порог?

— Думаю, нет. — Он еле слышно хмыкнул. — Это же англичанином надо быть, чтобы додуматься до такого.

— Ага, — отозвался я. — Сегодня вечером я буду в «Шериатте», а завтра на скачках, если я вам нужен.

— Понял.

Я позвонил в «Либерти Маркет», но в Лондоне ничего особенного не произошло. Коллективное возмущение членов Жокейского клуба висело голубым туманом над Портмен-сквер, сэр Оуэн Хиггс уехал на уикэнд в Глостершир, Хоппи из «Ллойдз», как говорили, весело улыбается, словно советует всем страховаться от похищения, чего Жокейский клуб не сделал. А кроме этого, ничего.

Принесли еду, и мы съели всего где-то весом с жокея, затем Алисия отодвинула тарелку и, глядя на свой бокал с вином, сказала:

— Думаю, настало время решать.

— Только для тебя, — мягко сказал я. — Да или нет.

По-прежнему не поднимая глаз, она спросила:

— А если... нет... это будет принято?

— Будет, — серьезно ответил я.

— Я... — она глубоко вздохнула, — я хочу сказать «да», но я чувствую... — Она осеклась, затем начала снова:

— Со времени похищения... мне кажется, что я не хочу... я думала о поцелуях, о любви — и ничего... Я пару раз выезжала вместе с Лоренцо, и он хотел поцеловать меня... его губы показались мне резиновыми. — Она настороженно посмотрела на меня, желая, чтобы я понял. — Много лет назад я была страстно влюблена, мне тогда было восемнадцать. Но любовь не пережило и лета. Мы просто оба выросли. Но я знаю, на что это похоже, знаю, что я должна ощущать, чего я должна хотеть... а сейчас этого чувства нет.

— Алисия, милая... — Я встал и подошел к окну, понимая, что для этой битвы у меня сил не хватит. Ведь есть предел самоконтролю, и сейчас я сам желал теплоты.

— Я правда искренне люблю тебя, — сказал я и понял, что голос мой вдруг стал на октаву ниже.

— Эндрю! — Она вскочила и подошла ко мне. Заглянула мне в лицо и, несомненно, увидела в нем непривычную беззащитность.

— Ладно, — сказал я с вымученной легкостью и изобразил улыбку. Эндрю — неколебимая опора...

— Время есть. Выигрывай скачки. Ходи по магазинам. Машину водишь?

Она кивнула.

— На это всегда требуется время, — сказал я. Я обнял ее и поцеловал в лоб. — Когда резина снова станет губами, скажи мне.

Она припала головой к моему плечу и прижалась ко мне, ища помощи, как прежде. На самом деле это мне сейчас нужны были объятия, ласка и любовь.

Она скакала на следующий день — звезда на собственном небосводе.

Ипподром шумел, толпа напирала, крики, пари, приветствия. Трибуны были забиты. Чтобы добраться до чего-нибудь, приходилось буквально промыливаться сквозь толпу. Мне поставили штамп на руку, проверили, записали фамилию и поставили галочку. И Эрик Рикенбакер деловито пригласил меня на свой самый замечательный день в этом году.

В президентской гостиной, недавно до того пустой, что в ней аж эхо гуляло, теперь было полным-полно восторженно щебечущих гостей. Звенел в бокалах лед, туда-сюда ходили официантки с серебряными подносиками, а на огромном столе стояло крабовое печенье для любителей.

Там был и Паоло Ченчи вместе с четой Гольдони и Луккезе. Все они сидели за одним столом, и вид у них был взволнованный. Я взял с подноса бокал вина и подошел к ним поздороваться и пожелать всего наилучшего.

— Брунеллески лягнул конюха, — сказал Паоло Ченчи.

— Это плохо или хорошо?

— Никто не знает, — ответил он.

Я проглотил смешок.

— Как Алисия?

— Волнуется куда меньше, чем остальные.

Я окинул взглядом лица остальных — Луккезе был страшно напряжен, Бруно Гольдони хмурился, вчерашний румянец Беатриче угас.

— Это ее работа, — сказал я.

Они предложили мне сесть к ним за стол, но я поблагодарил и пошел прочь. Я был слишком взбудоражен, чтобы сидеть с ними.

— Есть новости из Лондона? — шепнул мне на ухо Рикенбакер, проходя мимо.

— Утром ничего не было.

Он прищелкнул языком в знак сочувствия.

— Бедный Морган. Он должен был бы сидеть здесь. А вместо этого... Он задумчиво пожал плечами и пошел прочь к новым гостям, целуя щеки, похлопывая по плечам, приветствуя сотни друзей.

Вашингтонские международные скачки становились мировой новостью. Бедный Морган, будь он здесь, никто и внимания не обратил бы.

Большую скачку отложили примерно до девяти-десяти, весь же день заняли приятные хлопоты, подготовка. Доллары так и текли в тотализатор, а проигравшие билеты заполняли мусорные ящики.

Передняя часть главной трибуны была забрана стеклом от дождя или яркого солнца. Для того, кто привык к скромности английских ипподромов, все это казалось чрезвычайной роскошью, но, когда я на это намекнул, один из гостей Рикенбакера резонно заметил, что ставки делать лучше в тепле, а в холодное время игроки сидят по домам. Часть ежедневного дохода от тотализатора шла в пользу ипподрома, потому очень важно было, чтобы завсегдатаи чувствовали себя комфортно.

Для меня этот день тянулся без конца, но вот все зарубежные владельцы лошадей и тренеры покинули гостиную президента и спустились к тому месту, где творилось главное действо, чтобы подбадривать своих лошадей.