— Слева направо, дядя Юлий? Целых три раза? Вот ужас-то!

«А раз хочешь, то поступай, Папия, по-нашему, по-ячменному. Когда бой, когда один на один — никуда не смотри. Только на врага, на меч его. Пусть на трибунах хоть Юпитер Капитолийский молниями сверкает. Не твое это дело! На врага смотри, на меч. А больше и нет для тебя ничего в мире. Тогда и выживешь. Поняла, госпожа Папия?»

Поняла, мой Аякс. Спасибо!

— Матроны лицо белят лицо краской мажут кольцами кольцами пальцы унизывают грех это грех это грех это серебряная чаша в доме чаша смерти золотая чаша чаша Плутона бани понастроили мыться часто боги не велят малая грязь не страшна большая сама сойдет сойдет сойдет...

— И не говори, дядя Юлий!

Ты прав, одноглазый. Всегда надо смотреть только на меч. Пусть даже это не гладис легионерский, а... скажем сиятельный Гней Юлий Цезарь Агенобарб.

— Племянник мой внучатый стыд потерял срам потерял потерял потерял наследство растратил растратил тору новую купил дорого дорого дорого за море уехал нельзя грех это плавают по морю пираты пираты пираты...

— Кто бы спорил, дядя Юлий!

Смотрю на меч. Посмеяться бы — меч! Старая развалина на застланном финикийским покрывалом ложе. Поверх лысой черепушки — венок из роз, угристый нос (мыться часто боги не велят!) чуть в верхнюю губу не вонзается, беззубые челюсти плямкают, уши лопухами придорожными торчат. А уж когда заговорит!

— Скромностью Рим основан скромностью возрос скромностью державой стал не мелочи это все чаши серебряные покрывала покрывала коийские вишни всякие азийские не мелочи в заповедях мелочей нет бляшка от панциря отпадет стрелу пропустит не слушают нас нас нас...

Только глаза... Маленькие, из-под густых бровей едва заметные, живые. Злые.

На меч пришлось смотреть с самого начала, как только лектика возле крыльца остановилась. И лишь отворили дверцу, решила я: все! Ничего не вижу, не слышу ничего -только главное самое.

Проще всего с хозяйкой получилось, с совершеннейшей Юлией Либертиной. Не зря я про нее все слухи собирала, не зря в Бани Префекта заглядывала. Если и меч она, то не слишком острый. Улыбочка, поцелуйчик, еще поцелуйчик.

«Ах, милая Фабия! Кажется, мы виделись с тобой у Катонов? Помнишь, шесть лет назад, на Квиринале? Ах, как я постарела!»

Если и постарела совершеннейшая, то не слишком. В самом соку тетка, разве что весу лишнего набрала. Про такое я говорить, понятно, не стала — и про все прочее. Пусть сама говорит, совершеннейшая, а я послушаю. Молчи. язык, хлеба дам.

Снова поцелуйчик.

«Как ты живешь без своего бедного Марка? Говорят, Время — лучший лекарь, а мне кажется, что лекарь — убийца. Твой Марк! Я его хорошо помню, он стал претором в консульстве Марка Эмилия Лепида и Квинта Лутация Катулла, так ведь?»

Выходит, прошиблись мы с консулами! Хорошо еще, самой отвечать не довелось. А еще хорошо, что совершеннейшая Юлия только себе внимает — и думать ленится. Рисковала я не хуже любого гладиатора. Сиятельный Марк Фистул, конечно, не выдумка, сосед он наш по Аквилее, видела я его несколько раз. И жена у него имелась, только звали ее совсем иначе — не Фабией. И лет ей, если жива еще, за шестьдесят. Интересно, встречались ли они с совершеннейшей на Квиринале у Катонов?

Только Юлии Либертине, кажется, все равно. И даже не кажется. Чего она меня, сиятельную то есть, в гости звала? И не вообще, в день особый? Нужна ей сиятельная, как же!

...А может, и нужна. Недаром от нее муж в Тарент сбежал, недаром смазливые девочки вокруг порхают. Не люб ей род мужской, по всему видать. Встретила у крыльца — целоваться полезла. Римляне целоваться горазды, но не так же! Прав был Гай Фламиний, наш род женский мужского не лучше.

Только не в поцелуях ее мокрых дело. Праздник в этот День у совершеннейшей. Какой? Неважно какой, только на праздник гости приходят, а чем в славной Капуе людей поразишь? Мрамором да мозаикой? Такое и у других совершеннейших имеется. А вот когда среди гостей сиятельная Фабия Фистула в кресле почетном восседает, а рядом с ней на ложе сенатор Гней Юлий пристроился!

Потому и позвали — и меня, и дядю. Просто все, только простоте этой ошибиться нельзя. Узнать меня мудрено, целый час лицом занималась, а уж прической — все два. Только лицо и прическа — не все. Хорошо еще, навидалась я сиятельных с совершеннейшими что в Риме, что нашей Аквилее. И девочки, которых Аякс пригласил, проворными оказались. Провели, рядышком стали. Чего надо — подадут, чего надо — принесут. Блюда, понятно домашние рабы таскают, только вот на пирах таких положено одежду менять. Хорошо, что я две паллы захватила!

Если подумать, странно получается. Зачем мне (не мне конечно — сиятельной Фабии!) толпа рабов, когда за медяк всегда народ понятливый нанять можно? Дело сделают — и не убегут. Рабов же и кормить следует, и охранять, и попадаются среди них всякие. Такие, как я, например.

А в общем, пир как пир, почти как в школе Батиата. И кричат громко, и стихи читают, и чаши заздравные к потолку расписному тянут. На блюдах дрозды с жаворонками, тунцы в подливе, креветки в соусе. А вот омар клешней помахал. Здравствовать тебе, знакомец старый! Жаль. недолго.