Не уговорил — я слишком спешила. Спешила, сама точно не зная, почему. Конечно, в Капуе оставаться опасно, но никто не мешал задержаться где-нибудь у подножия, в одной из брошенных вилл.

Снова трупы, теперь уже семеро. Нет, больше, еще двое — за ближайшим деревом. Такие же голые, окровавленные.

Я заставляла себя смотреть. Не потому, что следовало привыкнуть и к такому. Привыкну еще, успею! С ополчением ушел Феликс Помпеян. Пыталась не пустить, да где там! Конный декурион и слушать ничего не хотел. Как только запели на Форуме трубы, как только стали читать воззвание префекта...

Гай, к счастью, остался. Хватило ума у парня.

Город теперь не узнать. Опустели шумные улицы, и глухо закрыты ставни. Тихо, лишь порою доносится чей-то плач. Убитых еще не хоронили — тех, кто погиб в Капуе. Павших здесь, на Везувии, хоронить некому.

С префектом ушло три сотни, дорогой мы так никого и не встретили. Неужели Феликс...

Поворот тропинки — и снова тела. Много, даже не стала считать. Рядом громко вздохнул Аякс.

— Жалеешь? — не выдержала я. — Это же римляне, враги, они тебя на арену бросили!

Не ответил одноглазый, отвернулся. А мне и самой не по себе стало. Не то сказать хотела, не так. И не права я: откуда тут римляне? Почти вся Капуя — кампанцы с самнитами. И еще оски — мой народ.

— Госпожа Папия! — Аякс поглядел вокруг, поморщился. — Оно вроде бы и не к месту и не ко времени. Только я доложиться не успел. Помнишь, ты велела узнать, чего это в школе Батиата выстроили? Ну там, где раньше ледник был. Для мертвяков?

Я тоже оглянулась. Отчего же не к месту? Самое место для таких разговоров. Подходящее. И время тоже.

— Храм там. Небольшой такой храмик, сейчас их в каждой школе гладиаторской строят. Храм наш, а бог этрусский, значит. А зовут его непонятно как-то. Вроде бы Ту…

Тухулка, Аякс. Спасибо.

И снова — трупы.

Гаю Фламинию я так ничего и не сказала, не попрощалась даже. И что было говорить? Наверняка понял все парень, давно уже понял. Теперь эти трупы — на его совести тоже. Приглянулась смазливая беглая рабыня, закрыл глаза, не пошел к префекту. «Разве просто человек не может помочь другому — просто человеку?» Нет, мой Гай, не может, разве что в твоем Солнечном Царстве.

Тухулка? Что делаешь ты в гладиаторской школе, этрусский бог?

Трупы...

— А ну стойте, такие хорошие, стойте — да не двигайтесь! Видал, какие молодцы — сами пожаловали! А ну!..

— Чего нукаешь? Это же Аякс, парни! Ослепли, что ли?

— Ого, одноглазый, где такую девчонку оторвал?

— Госпожа Папия! Госпожа Папия!

— ...К Спартаку, молнией! Одно копыто здесь...

Меня никто не звал на Везувий, где разбили свой первый лагерь беглецы из школы Батиата. Я нужна была им в Капуе, в Риме, в Испании, но что делать девчонке на войне? Обуза — и только. Но я поехала. Сказавши «алеф», должно говорить «бейта».

Не горжусь. Но и не жалею.

— Папия! Папия! Папия!

Сильные руки оторвали от земли, небо стало ближе, глаза ослепли от бешеного летнего солнца.

— Папия! Мы свободны, понимаешь? Мы с тобой свободны!

— Эномай...

— Ты все-таки богиня, моя Папия! Столько лет... Что там лет. Всю жизнь мечтать, сходить с ума от ненависти, от тоски каждый день умирать на потеху всякой сволочи... И тут появляешься ты. Появляешься — и мы свободны, свободны, свободны! Я все еще не верю, кажется, что это сон, я лежу на ломенном тюфяке в своей проклятой тюрьме, ты только что ушла, а завтра снова арена. И мне снится свобода. Свобода—и ты. Скажи, что это не сон, скажи!..

Мне снова захотелось жить.

Сейчас из своего страшного далека, из пропасти седого Сатурна, я вновь вижу залитый солнцем горный склон, невысокие пинии вокруг — и девчонку в мятой синей тунике, встретившую наконец своего бога. В этот миг ей не думается ни о чем — ни о войне, ни о мести, ни о том, что сказано лишь «алеф», а букв еще много, очень много.

Бог обнимает, бог шепчет ласковые слова, гладит растрепанные волосы, пытается обвязать их лентой, девчонка смеется, вытирает слезы...