Улица... Дома налево, дома направо — одинаковые, красного кирпича, в четыре этажа каждый, с лестницами наружными. Это в Капуе Остров Батиата на весь город один. Тут, в Риме, что ни квартал, то Остров, архипелагами целыми идут. Особенно возле рынка, где небогатым люд селится. Небогатый, но и не нищий все же, есть чем за комнаты заплатить. Квартал так и зовется — Велабр, по рынку, а улицу Этрусской величают.

Итак, улица Этрусская, поздний вечер, летний месяц Юноны, сопящий Слон под боком. Обстановка ясная, можно принимать решение и отдавать боевой приказ. Это, как учил Крикс, самое важное. Ошибаешься в чем-то малом, дорогу перепутаешь, или время выступления, или...

— А ты не из наших, не из римлян, Папия. Чистая у тебя речь, а все-таки заметить можно.

Ничего от тебя не укроется, мой Слон! Зато я знаю слово «перлюстрация». Так ты в самом деле центурион?

Оска с римлянином не спутаешь, верно. Вначале я думала письма Спартаку на родном наречии сочинять, старинным письмом. Вскроет бдительный легионер свиток, что я гонцу передала, — а там буквы греческие, да еще справа налево. Вот тебе и перлюстрация! А потом решила — нет. Необычному письму больше внимания, захотят — прочитают. Значит, надо писать по-латыни, только с ошибками, фразами короткими, словно грамоту еле выучил, только буквы на камнях знаешь [6] . Ничего особенного: от раба к господину, господин в отъезде, все новости римские знать желает — и про консулов, и про сенат, и даже про претора Квинта Аррия...

Придумывать ничего не пришлось. Не первый ты, центурион Марк Опимий Слон, — и не последний тоже. Улицу Этрусскую я как свои пальцы знаю, почти каждый вечер сюда захожу. Так что пройдем мы этот дом-остров, затем — следующий...

— А еще мне твои волосы понравились. — Слоновьи губы в самое ухо дышат. — Красиво ты прядь выкрасила. Взглянешь — мимо не пройдешь.

— Правда? — улыбаюсь. — Только я не красила волосы, центурион Марк Опимий. Седина это. Год назад муж у меня погиб. Я, как узнала, с собой покончить решила. Выжила, а вот седина осталась.

— Ты?!

Засопел, подумал. Разжалась лапа, что мои плечи сжимала.

Погиб? Твой муж, значит, из наших был, из вояк?

Один вопрос, два ответа. «Да» и «нет» не говорить.

— Над когортой был начальником. Битва у Везувия знаешь?

Ну что, Слон? Если сейчас извинишься, отстанешь значит, счастлив твой гений.

Снова сопеть принялся. Наконец кивнул.

— Ясно! А тебя, значит, в Кампании и подобрал. Выговор у тебя оскский, не спутаешь. Ну пошли, вдове денарий не помешает.

— Угу, — вздохнула, — не помешает.

Жаль, в военных делах я ничего не смыслю. И Аякс мне тут не помощник, и друзья мои римские. Самой соображать? А как тут сообразишь? Спартак велел: «Пиши обо всем, мы разберемся». Так обо всем и не напишешь. Вот Квинт Аррий, к примеру...

— Сюда, мой Слон, сюда. Заходи!

Дом как дом: красный кирпич, четыре этажа. А что зашли не в дверь, а в ворота, тоже понятно — у многих комнат лестницы во внутренний двор выходят. К тому же темно, не присмотришься — не сообразишь.

Значит, Квинт Аррий. Точно! Из-за него и письмо не отправила. Ладно...

Поглядела я наверх, в темное небо. Луне-Селене только после полуночи быть, к тому же ветер тучи нагнал. В трех шагах ничего не увидишь.

В трех — нет, а в вот в двух...

— Скажи, центурион, таких героев, как ты, наверно, в лучший легион направляют. К претору Квинту Аррию?

Не удивился даже. Хмыкнул, брюхо огладил.

— Га-га-га! Точно, к нему. А ты, вижу, Папия, разбираешься. Молодец! Легион наш отборный, из ветеранов, каждый не меньше чем три похода под Орлом отшагал. Ты давай к нам, в обозе пристроишься. Если баба крепкая, за день мешок монет огребешь, со спины не вставая. Или по-собачьи предпочитаешь?

— Угу.

Вновь поглядела, но уже не на небо, вокруг. Пусто, тихо, темно. А откуда в окнах свету быть, если дом уже год как пустой? Крыша рухнула, вот и выселился народец.

— А ты зря денарий не потратишь, Слон? Погляди сначала!

Упала туника гиеропольской ткани на землю. Улыбнулась я, тунику нижнюю огладила.

— Дальше?

— Гы-ы-ы!

Гляди, Слон, гляди, для того и снято! На меня гляди, на Папию Муцилу, вдову гладиатора Эномая, а не на то, что у меня в руке. Нравится? Сопишь, слюни пускаешь, уд свой поглаживаешь? Сейчас я и нижнюю тунику скину, полюбуешься, римская свинья!

Все правильно. Грань чужой силы и своей слабости.

Грань.

— Знаешь, зачем я раздеваюсь перед тобой, центурион? Нет? Сейчас узнаешь!

Невелик секрет — не люблю я в крови пачкаться. Трудно отстирывать! А еще мне твой смех не понравился. И брюхо тоже.

— Диспатер, Отец Подземный, Невидимый...

Мой Гай, Гай Фламиний Не Тот, как-то меня обрадовать решил — трагедию греческую прочитать. Перевел, постарался, слова нужные отыскал. Стала я слушать, только вот беда: он читает, я смеюсь. Вроде все про грустное, про богов злых, про то, как сын мать родную зарезал, — а все смеюсь да смеюсь. Расстроился Гай, хотел даже таблички восковые в очаг кинуть. Опомнилась, конечно, уговаривала долго, успокаивала. Хорошие стихи, это я плохая. А может, и не только я. Поэт греческий всех напугать решил, а чем пугать-то? Его бы на месяц в рабский эргастул, чтоб цепи потаскал, — или в первый ряд манипула, когда бой начинается. А то — Рок, понимаешь, Судьба! Так вот в трагедии этой убитые к своим убийцам являлись — пугать, слова страшные говорить. И пугались, злодеи, каялись, к богам взывали.