– Конгресс, – убийственно невыразительным тоном произнес Пчак. – Прошу вас пояснить этот термин.

«Что я сейчас такого сказал?» – удивился Куган. Глядя на Пчака, он пояснил:

– Конгресс – это древняя форма правительства. Ближайший современный пример – Совет Чи, который…

– Так я и думал! – рявкнул Пчак. – Этот клуб дебатов! Не объясните ли вы мне, мистер Куган, почему недавняя трансляция из Библиотеки превозносила преимущества данной формы правления?

«Вот же аспид», – подумал Куган, а вслух сказал:

– Ну, трансляции из Библиотеки все равно никто не смотрит. Из пяти тысяч каналов…

– Отвечайте на мой вопрос, мистер Куган. – Пчак подался вперед. В глазах охранника с бластером появилось голодное выражение. Куган вновь покосился на неподвижно лежавшего на полу Паттерсона.

– Мы не контролируем подбор передач, – сказал Куган, – за исключением десяти специальных каналов, предназначенных для ответа на вопросы, возникающие в ходе исследований, и десяти других каналов, которые сканируют поступающие в Библиотеку новые материалы.

– Не контролируете, – изрек Пчак. – Интересный ответ. Почему?

Куган потер шею левой рукой и сказал:

– Устав трансляции был дан нам первым правительством всей системы в двадцать первом веке. Метод случайного подбора передач был разработан для того, чтобы сохранять беспристрастность. Считалось, что информация, хранящаяся в Библиотеке, должна находиться в свободном доступе для всех…

Он замолчал. Уж не перегнул ли он палку, цитируя устав? «Что ж, они могут прочитать оригинал, если захотят», – подумал он.

– Весьма занимательно, – сказал Пчак и бросил взгляд на стоявшего рядом с ним охранника. – Не правда ли?

Охранник ухмыльнулся.

Куган медленно, осторожно вдохнул, затем выдохнул. Он чувствовал, что приближается критический момент. Это ощущение сдавило ему грудь.

– Расследование должно быть тщательным, – сказал Пчак. – Посмотрим, что вы транслируете сейчас.

Куган запустил систему контроля, и на правом ромбовидном мониторе появилось изображение. Это был человек с крючковатым носом, одетый в кожаные штаны и рубашку. На кончиках его ботинок красовались морды каких-то животных, голову покрывала шляпа с пером.

– Это регулярная передача случайной информации, – сказал Куган и посмотрел на пояс. – Канал восемьдесят два.

Он усилил громкость. Человек на экране говорил на языке, состоявшем из резких шипящих звуков. На полу рядом с ним высилась небольшая горка маленьких круглых предметов, каждый из которых был помечен.

– Он говорит на мертвом языке звезды Процион, – пояснил Куган. – Это зоолог из системы, уничтоженной коронным разрядом тридцать четыре века назад. На полу лежат черепа грызунов, которые водились в той системе. Он говорит, что на классификацию свыше восьми тысяч черепов у него ушло одиннадцать лет.

– Почему? – спросил Пчак. Казалось, вопрос его действительно заинтересовал. Он подался вперед, разглядывая горку черепов на полу.

– Думаю, мы пропустили эту часть, – сказал Куган. – Наверное, он хотел доказать какую-то зоологическую теорию.

Пчак снова откинулся на спинку стула.

– Этот зоолог мертв, – сказал он. – Его системы больше не существует. На его языке никто не говорит. Такие вещи часто показывают?

– Боюсь, что такие передачи составляют девяносто девять процентов трансляций из Библиотеки, за исключением исследовательских каналов, – ответил Куган. – Такова природа случайного отбора.

– Кому какое дело до теорий этого зоолога? – спросил Пчак.

– Возможно, каким-нибудь зоологам это интересно, – сказал Куган. – Невозможно предугадать, какая информация окажется для кого-то ценной.

Пчак буркнул что-то себе под нос. Что-то вроде: «Грызуны!»

– Грызуны? – переспросил Куган.

Коротышка в коричневом улыбнулся.

– Так мы вас называем, – ответил он. – И, очевидно, не зря. Вы собираете всякую бесполезную информацию, совсем как грызуны, которые тащат к себе в нору всякий мусор.

«Пора преподать ему небольшой урок», – подумал Куган и сказал:

– Лесной хомяк был грызуном родом с этой планеты. В настоящее время является вымершим здесь, но еще встречается на планете Маркеб IX и на нескольких планетах Кольца. Лесной хомяк жил в лесу и имел привычку воровать мелочи из охотничьих лагерей. В обмен на все, что он забирал, хомяк оставлял что-нибудь из своей норы: обрывок веревки, сучок, кусочек яркого стеклышка, камушек. Среди всего мусора, который засорял его нору, можно было иногда найти самородок ценного металла. Поскольку хомяк не отбирал предметы для обмена – так сказать, действовал случайным образом, – он мог оставить драгоценный металл в лагере охотника в обмен на крышку от бутылки.