Я направил в повешенное тело Силу, одновременно наслаждаясь тем, как просто и свободно я стал ей управлять. Труп задергал ногами, и процесс возвращения души в грязное грешное тело ударил по моим нервам как скрежет пенопласта по стеклу. Сказать, что его воскрешение было даже хуже чем смерть, это сильно преуменьшить. Тело Далхана корежило так сильно, что проволока в конечном итоге не выдержала, и вздернутый покойник рухнул на дощатый пол, а я только лишний раз убедился, что обстоятельства смерти весьма сильно влияют и на посмертие.

После этого я еще несколько раз оживил и отпустил мертвое тело чеченца, внимательно прислушиваясь к испускаемым трупом ощущениям в момент воскрешения. Каждое возвращение на эту землю для него было ужаснейшей пыткой, и я считал, что он вполне ее заслуживал.

Потом я немного порылся в памяти Далхана и обнаружил очень интересную сцену его разговора с Сафаровым, который, как оказалось, искал меня по Москве чуть ли не с собаками, для чего даже лично приехал из Азербайджана. И насколько я понял, Тугай был очень даже в курсе того, что собирался провернуть этот сумасшедший старик, но ни слова в защиту Вики не сказал.

Кулаки мои сжались, хрустнув суставами, и по лицу пробежала легкая судорога, превращая его на долю секунды в оскал. Ну ничего, придет и его время…

Развернувшись, я направился к выходу, бросив на полпути взгляд на замершее семейство, которое так и не пошевелилось с момента смерти Далхана.

— Можете уходить.

И после моего разрешения тела женщины и двух мальчишек рухнули как подкошенные, исторгая из себя тьму, которая заставляла их двигаться.

Сознание возвращалось постепенно, но все же неохотно. Вика чувствовала себя так, словно находилась под толщей воды, откуда она долгое время пыталась вынырнуть. Она будто бы совершает судорожные рывки, но поверхность все никак не приближается. Но так казалось только на первый взгляд. На самом деле с каждым новым вздохом мозг начинал полнее воспринимать окружающий мир.

Первой вестницей пробуждения была, конечно же, боль. Она колючими щипцами ухватила сознание, не позволяя тому больше нежиться в небытии, и безжалостно тащила его в реальный мир. Словно одной её было недостаточно, боли активно помогали звуки и свет, которые совершенно бесцеремонным образом вторгались в голову Виктории, подстёгивая процесс пробуждения еще сильнее.

Вот рядом зазвучал мужской голос. Низкий, уверенный, невероятно рассерженный и злой, но такой родной и близкий. Папа… папа здесь, он рядом. Вика попыталась открыть глаза, но из-за резанувшего по глазам ослепительного, как показалось девушке, света отбросила эту идею, или, по крайней мере, отложила не некоторое время.

— Вика! Вика, родная моя! — Чья-то теплая ладонь легла девушке на запястье, и от этого прикосновения сразу стало хорошо и тепло. Папа…

— Папа… — повторила Виктория уже вслух. — Ты со мной…

— Конечно, солнышко, я тут! Скажи, ты что-нибудь помнишь о тех людях, что тебя похитили? Ты запомнила их лица? Что они хотели?!

— Я… я…

— Михаил Аркадьевич, — в их разговор вмешался кто-то третий, чей голос Вике был незнаком, — пожалуйста, не сейчас. Дайте ей прийти в себя, не давите на девочку. Она еще не готова отвечать на такие вопросы, и вы этим ей только больше навредите. Я настоятельно рекомендую покой.

— Я сам разберусь! — Даже не открывая глаз, девушка будто наяву увидела, как отец гневно хмурится и супит брови. — На счету каждая минута, чем больше у нас будет информации об этих уродах, тем скорее их всех переловят! Я не позволю им уйти безнаказанными!

Уроды… похитители… а ведь точно. Её же похитили прямо с похорон Серёжи, как она могла об этом забыть?

Большой палец правой руки самопроизвольно потянулся к своим соседям — указательному и среднему, но вместо них сумел нащупать лишь тугой и толстый моток бинтов. Попытка сжать кулак тоже особого успеха не принесла, а только лишь усилила боль в обожженных предплечьях, об которые неизвестные похитители тушили сигареты.

Значит, не приснилось, значит, это все было взаправду…

Преодолевая сопротивление тяжелых век, стремящихся захлопнуться обратно, противясь яркому свету, что казался сейчас ярче солнца, девушка распахнула свои глаза… нет, не глаза. Глаз. Ей оставили всего один глаз, из которого сейчас безостановочно бежали горькие слезы. Все эти ужасы, которые болезненным бредом преследовали Вику в беспамятстве, оказались вовсе не кошмарами и болезненным бредом, а суровой реальностью. И от осознания реальности произошедшего становилось еще страшнее.

Но если это было взаправду, может, и то единственное светлое воспоминание тоже было правдой?

В памяти снова воскресли сцены, как её несут будто через поле боя. Кругом кровь, крики, грохот стрельбы, запах пороха и вонь нечистот, как на скотобойне. Иногда в поле зрения попадают оторванные руки и бородатые головы, раззявленные в безмолвном крике, но Вике на это плевать. Ужасное зрелище нисколько не трогает её. Она не испытывает ни удовлетворения от того, что её обидчики получили по заслугам, ни страха перед той бесчеловечной жестокостью, с которой с ними расправились. Она вообще почти не замечает этого кровавого кошмара, потому что её несут сильные и надежные руки. Руки, в которых она с радостью провела бы целую вечность. Сергей…