Ждать пришлось долго. Почти сорок минут. Потом на площадке появилась Говорова, потрепала Молчуна по макушке и молча села рядом.

– Ну и? – спросил Сергеев.

– Он тебе друг?

– Нет. Считай, что деловой партнер.

– Интересные у тебя партнеры, Сергеев.

– Жизнь у меня интересная, Ириша… Не помер хоть?

Говорова фыркнула.

– Живее всех живых. Завтра беседовать будешь. Он по-русски говорит?

– Говорит, говорит… Если прикидываться будет – не верь! Говорит неплохо, а понимает так просто превосходно.

– Один плюс, – сказала Говорова. – Тебе завтра не надо рано вставать и спешить на твою встречу. Ты же его искал?

Сергеев кивнул.

– Ну так отоспишься теперь. Он раньше часов одиннадцати утра тебе не собеседник. Да и к одиннадцати очухается только чуток. Пошли, я вас в гостевую отведу…

Гостевая была на третьем этаже. Тут тоже было тепло, но не так, как на втором. Сергеев зажигалкой разжег небольшую лампу, стоящую на подоконнике. Обстановка в комнате была что ни на есть спартанская – четыре кровати, тумбочки из крашеного ДСП, табуретки. В углу стояла вешалка – старая деревянная вешалка, она же подставка для зонтиков, словно пришедшая из детства. Точно такая же рогатая уродина с кольцом вокруг центральной стойки стояла в прихожей московской квартиры сергеевского деда – полковника Рысина.

Кровати были аккуратно застелены. На окнах висели белые, больничные занавески.

– Спать, мужики! – приказала Говорова и чмокнула Сергеева в щеку. От нее уже не пахло сном и теплом, как несколько часов назад, когда она встретила их в халате. Запах был совсем другой – боли, крови и антисептиков. – Туалет – в конце коридора. Давайте на боковую! И я пойду. На ногах уже не стою…

Дважды повторять приглашение ни Сергееву, ни Молчуну необходимости не было.

Простыни были восхитительно чистыми. Подушка мягкой, как пух. Одеяло теплым и легким. Сергеев еще успел подумать, как здорово было бы выпить на ночь стакан молока с ложкой меда, но мысль до конца не прокрутил, не успел. И так и уснул с ощущением тепла в гортани и вкусом горячего, с пенкой, молока на губах.

Сергеев мог бы стать человеком любопытным. Но профессия Михаила Владимировича воспитала в нем совершенно другие наклонности. Любопытство могло поощряться, но… Чаще всего любопытные заканчивали плачевно.

Иногда играл военный оркестр и на лафете катили гроб, укрытый знаменем. Никакой оркестр не играл над наспех вырытой могилой в безвестной лесополосе, куда только что сбросили добросовестно облитый кислотой труп.

Поэтому, поднимаясь на свой этаж, Сергеев пытался понять, в какой степени ему стоит проявить любопытство к пакету с кассетой и бумагами. Однозначного ответа не было, хотя от всей этой истории с Антивирусом, телефонным разговором и посылкой на заднем сиденье «тойоты» смердело так, что впору было перестать дышать. Особенно обидно было бы вляпаться в какую-нибудь историю с шантажом, беспорядочной стрельбой и не менее беспорядочными половыми и политическими связями. Сложить ситуационный паззл в готовую картинку, не ознакомившись с содержимым пакета, было невозможно, а ознакомление с ним могло закончиться неприятностями. Впрочем, и не просмотреть документы ему мешала профессиональная гордость. Вот только по поводу какой профессии он испытывал гордость, Михаил не определился.

И раньше, и сейчас Сергеев часто задавал себе вопросы: А кто он, собственно говоря? Разведчик? Контрразведчик? Чему его учили? В любом случае то, чему его учили, не имело ни точного названия, ни точного предназначения. Не будучи разведчиками, они были готовы организовать и возглавить разведывательную сеть, построенную по всем правилам жанра. Не будучи диверсантами – запланировать и воплотить в жизнь теракт любой степени сложности. Не будучи контрразведчиками – выявить и уничтожить законспирированную сеть противника. И они не всегда были наемниками…

Когда-то, совсем недавно по любым меркам, они имели честь служить пусть несправедливой, неблагодарной и жестокой, но великой державе. Они воспитывались ею как совершенное оружие, готовое к применению в любой момент и в любой точке мира. Державы не стало. А оружие, пусть и разобранное на части, осталось. И сейчас кто-то невидимый начинает процесс сборки…

Это было всего лишь предположение. Мало ли что может прийти в голову малопьющему человеку с похмелья? Но Сергеев кожей ощущал, что слишком много беспорядочных случайностей произошло вокруг него за последние дни. Слишком много. И все они могли сложиться в ту самую единственную картинку, представить которую сейчас он не мог. Но это вовсе не означало, что картинки не было. Содержимое большого коричневого конверта должно было подтолкнуть его к какому-то действию. К какому – Сергеев мог только догадываться, но сам, будучи неплохим аналитиком, был уверен в том, что каждый ход, который он может совершить, просчитан невидимым мастером шахматных партий.

Сергеев мог оказаться пешкой в борьбе двух политических кланов и пожертвован противнику на первых минутах игры. Или оказаться ферзем в международной игре и благополучно дожить до самого финала. Проблема заключалась в том, чтобы оценить себя правильно. Пешка, возомнившая себя ферзем, обречена на смерть. Как и ферзь, не верящий в свои силы. Самовлюбленный глупец ничем не лучше чрезмерно рефлексирующего умника. И умирают они одинаково.

Знакомство с пакетом Сергеев решил начать с кассеты. Голова болеть еще не перестала, а внимательно работать с документами, часть из которых представляла банковские выписки и копии контрактов, в таком состоянии было трудно.

Он включил видеомагнитофон, вставил в кассетоприемник кассету и пошел на кухню варить кофе.

«Интересно, – подумал Сергеев, насыпая ароматный порошок в медную турку, украшенную по краю орнаментом, – когда они позвонят? Дадут мне время переварить информацию? Или будут комментировать действо по ходу, показывая осведомленность? Хватило ли у них наглости напихать в мою квартиру „жучков“ или побоялись нюха и профессиональной подготовки? А ведь я за все время, что здесь живу, не устроил ни одной чистки! Я и не думал, что могу быть кому-то интересным – расслабился, наверное? Профессионал, право слово…»