– Ты не веришь мне? – спросил он с огорчением в голосе.

– Не верю.

– Почему?

– Потому что ты не говоришь правды, Рашид. Ты никогда не говоришь правды.

– Наверное, так, – неожиданно жестко согласился Раш. – Но зачем тебе правда, Умка? Я предложил тебе деньги и жизнь – зачем тебе знать правду?

– Чтобы выжить, если ты вдруг решишь поменять условия игры. Ведь так уже бывало…

– Если я захочу поменять условия игры, – сказал вдруг Рашид Мамедович незнакомым, тусклым, как матовое стекло, голосом, – ты не выживешь, Миша. Ты сдохнешь, как собака. Так, как мне надо, и там, где мне надо. Сдохнешь. Это я тебе обещаю и это единственная правда, которую готов тебе сказать на этот момент. И еще одно – тебе еще что-то говорит имя Марсия?

…Ветер, прилетевший с моря, треплет ветхую от тысяч стирок занавеску. По смуглой коже с явственным шорохом катится прозрачная капля пота. Пота, пахнущего сладко, как сок сахарного тростника. В ее подмышках прячутся вечерние тени, и тело, словно нарисовано на белой доске старой двуспальной кровати. Под левой грудью небольшой шрам, похожий на полумесяц и он трогает его губами. Она смеется. Она говорит, что ей щекотно и выскальзывает из-под него, чтобы оказаться сверху. Кожа ее цвета разбавленного молоком шоколада, глаза блестящи и темны, а губы нежны, словно дольки полного соком апельсина… Ей двадцать два. Она почти старуха, по здешним понятиям, и все еще не нашла себе мужа после развода. Марсия. Его женщина. Та, которая любила его когда-то… Та, которая погибла из-за него… Та, которую он должен был забыть, чтобы не сойти с ума…

Сергеев на мгновение замер, и начал медленно, словно на затылок ему положили тяжкий груз, поднимать голову, и поднимал ее до тех пор, пока не столкнулся взглядом со взглядом Рашида, начисто лишенным какого-либо выражения, скучным взглядом человека, привыкшего отнимать жизни одним мановением руки.

– Как я понимаю – все еще говорит, – констатировал бывший товарищ по детским играм. – Это хорошо. А имя Диего?

Сергеев продолжал смотреть в глаза собеседнику, не мигая, как уставившаяся на жертву змея.

Охранники подобрались, почувствовав пронзающий пыльный воздух электрический ток. Стволы автоматов нашли мишень и замерли в неподвижности.

– Ну да… Я совсем забыл! Имя Диего тебе ничего не говорит… Ты же не имел возможности пообщаться с кубинскими друзьями, а он родился уже после твоего отъезда. Внезапного отъезда, помнишь, Миша? А Марсия, естественно, не могла тебе написать – адреса ты не оставил! Ну, что ты так уставился на меня, Умка? Я тебя все равно не боюсь! Да, я сказал именно то, что сказал. На Кубе у тебя остался сын. И женщина, которую ты когда-то любил и столько лет считал мертвой, на самом деле жива. И я думаю, что теперь мы с тобой обо всем договоримся…

Судя по тому, что в некоторых местах сквозь поры бетона сочилась вода, дела во внешних тоннелях обстояли совсем худо. Сергеев особых иллюзий не питал и к смерти был готов. К нехорошей смерти. От вонючей воды, жидкой, творожистой грязи. И к тому, чтобы встретиться с Мангустом, он тоже успел морально подготовиться. Превращение из охотника в дичь было для него тяжелым ударом, но случалось не в первый и даже не во второй раз.

Достаточно было вспомнить Лондон, куда он въехал в белом костюме, а выехал в брюхе транспортника со скованными за спиной руками.

И берлинскую эпопею, случившуюся аккурат перед тем, как рухнула Стена. В Берлине все складывалось еще хуже, но все-таки Сергеев вырвался сам и подопечных вывел, хотя на хвосте висели обе немецкие контрразведки и румынская Сигуранца в придачу! Так что переквалифицироваться из палача в жертву и обратно было не внове. Просто интуиция подсказывала Михаилу, что в тайных тоннелях затопленного метро обратной метаморфозы может не произойти. Не хватит времени. И удачи не хватит.

Мангуст сыграл, как учил, – на опережение.

Вот только что Сергеев, безошибочно взявший кровавый след, буквально наступал на пятки бывшему куратору, а вот – дверца мышеловки захлопнулась, и тот, кто только что ощущал себя котом, понял, что на самом деле он мышь.

Мангуст знал шаги Сергеева наперед и, не исключено, что и покойный ныне «язык» оказался в штаб-квартире не случайно – все предусмотрел мудрый Андрей Алексеевич. Даже технику допроса, которой будет пользоваться бывший воспитанник и друг.

Сергеев остановился и прислушался. За стальной перегородкой мерно, словно сердце гигантского динозавра, стучал какой-то механизм. Невидимые машины заставляли вибрировать металлический настил у него под ногами, подрагивать акриловые светильники, подвешенные на тонких стальных тросиках. От тревожного звука внутри костей возникало странное дрожание – так дрожит от биения тысяч крылышек плотная оболочка осиного гнезда. Казалось, еще несколько секунд – и наружу вырвется разъяренный рой, выплеснется в коридоры и туннели, заполнит смертоносной, желто-полосатой массой омерзительный, как мокрая вата, воздух…

Но ничего не происходило. Настоящая смерть неслась по бетонным трубам, смывая все вокруг, а здесь… Здесь надо было опасаться не насекомых, не пульсирующих мертвых машин и даже не взбесившейся стихии, а живого, реального человека: облысевшего, высохшего, скрученного из жил, мышц и неудовлетворенных амбиций. Бывшего кумира, спасителя, для которого в жизни не осталось ничего, кроме всепоглощающего желания пробиться в высшую лигу. Человека, для которого убить никогда не представляло проблемы, а уж теперь, после того, как он сделал то, что сделал…