Так, по крайней мере, казалось Елочке.

Глава седьмая

А тут еще эта Ася! При всем нежелании ее видеть, она наскочила на эту девочку в музыкальной школе. Ася стояла в коридоре у дверей класса и очень оживленно болтала с теми мальчиками, которые так бешено аплодировали ей. Глаза еврейчика и "Сашки" были устремле-ны на Асю с самым искренним восхищением, но разговор был вполне невинный - Ася и Сашка критиковали Верди, а еврейчик им восхищался.

Незамеченная Елочка несколько замедлила шаг, прислушиваясь к болтовне этих подростков, обладавших такой завидной музыкальностью, и, хотя ничего предосудительного не услышала, осталась тем не менее очень недовольна. "Сенаторская внучка, а хохочет по коридорам, как советская школьница, и позволяет плебеям ухаживать за собой!" - подумала она, забывая, что Ася еще почти девочка и что у всех троих много общих интересов. В чем состояло "ухажива-ние", Елочка не сумела бы объяснить, но тонкое очарование этой талантливой девушки пошатнулось в ее глазах.

Окончив урок, Елочка уже вышла из музыкальной школы, когда услышала быстрые легкие шаги, настигавшие ее по темному переулку. Она обернулась и увидела Асю в "бывшем" соболе с порт-мюзик в руках.

– Как вы поздно возвращаетесь? С кем-нибудь разговорились?
– спросила Елочка не без стародевического ехидства.

– Юлия Ивановна назначила меня аккомпанировать в "Патетическом трио" Глинки; надо было договориться с виолончелистом и скрипачом, - ответила Ася.

– Как живете, Ася?
– холодно бросила Елочка.

– У нас несчастье - дядя Сережа выслан по этапу в Сибирь, - печально ответила девушка.

– Выслан? За что?
– и тут же Елочка осознала глупость этого вопроса.

– Да разве станут объяснять? За то, что дворянин, за то, что офицер! Принесли повестку вчера в одиннадцать вечера, а сегодня в два часа дядя должен быть уже на вокзале. Куда-то в Красноярский край.

– А как же... На что же вы теперь жить будете?

– Не знаю... Продавать вещи будем... я попробую давать уроки... Не это страшно... Разлука с дядей Сережей для бабушки большое горе, и потом еще неизвестно, в каких условиях он там будет.

Голос Аси дрогнул. Елочка, не двигаясь, смотрела на Асю, и ей странно было, как она могла отречься от дружбы с этой девушкой. Они стояли в эту минуту перед репродуктором (передава-ли "Пиковую даму"), и Елочке казалось, что звучавшие, несколько искаженные, темы рока, соединяющего Германа и старуху, звучат как рок, соединяющий ее и Асю.

– Дядя Сережа такой талантливый человек...
– продолжала горестно лепетать Ася, - у него такие чудесные романсы... Он столько читал... Неужели он будет грузить дрова или разметать снег с ворами и разбойниками? Без симфонического оркестра и без книг он затоскует и не вынесет такой жизни... У нас в семье гибнут все, все! Один за другим! Я дома не плачу, совсем не плачу!
– словно оправдываясь, прибавила она.

Eлочка обняла ее.

– Царство тьмы!
– сказала она и замолчала, так как по пустынному в этот час переулку прошла какая-то фигура.
– Царство тьмы!
– повторила она, когда фигура удалилась.
– Они губят все лучшее, как светлое! К сожалению, еще не все осознали, что за ними безусловно стоит темнота, что их вожди ее адепты. Им надо убить, понимаете ли, убить Россию, и в частности поразить ее мозг, русскую мысль, русское сознание. Для этого они губят носителей этого сознания. Ваше горе - горе России.

Ася подняла на нее изумленные глаза.

– Видели вы гравюру в Эрмитаже?
– продолжала с увлечением Елочка. Прекрасная девушка лежит, раненная, на спине, раскинув руки, а вокруг собираются хищные птицы, чтобы терзать ее, и подпись: "Belle France"*. Вот так лежит теперь наша Россия, смертельно раненная в мозг и в сердце!

* Прекрасная Франция (франц.)

– Да, да, это так!
– прошептала Ася. Рука об руку они пошли медленно по направлению к Литейному.

– Если бы вы знали, как у нас грустно в доме, - опять начала Ася.
– А тут еще борзая умирает и стонет человеческим голосом. Вот уже третью ночь она плачет, а я стою над ней, а чем помочь - не знаю!

– Позвольте! Ведь ей же можно впрыснуть морфий, нельзя же вам не спать, - воскликнула Елочка.

Ася тотчас насторожилась.

– Морфий? Это яд?

– Нет - болеутоляющее и одновременно снотворное. Я могу забежать и впрыснуть ей.

– А вы разве умеете?

Елочка усмехнулась.

– Боже мой! Как же не умею! Ведь я сестра милосердия еще со времени Белой армии... в Крыму.

Ася взглянула на нее с новым восхищением:

– А я тогда была еще девочкой и играла в куклы, и Леля, моя кузина, тоже!

Уговорились, что Елочка придет через час сделать впрыскивание собаке. Ася дала адрес и, прощаясь, спросила:

– Скажите... мне показалось или в самом деле вы холодны были со мной в первую минуту?

Елочка невольно подивилась ее чуткости.

– Да... была минута. Забудьте. Я одинока и дорожу каждой привязанностью.

В десять вечера с волнением Елочка нажимала на кнопку звонка. Отворили Ася и Леля вместе. Ася тотчас представила Лелю, говоря: "Моя двоюродная сестра". Это заставило Елочку зорко взглянуть на Лелю, так же зорко она оглянула комнату, в которую ее ввели: нужда придавала особенное благородство былой роскоши. Пожилая француженка, сидевшая за починкой белья около изящного столика под лампой с абажуром, переделанным из страусового веера, как бы дополняла интерьер. Елочка улыбнулась от удовольствия, услышав ее изящный парижский выговор.