Ему отворила женщина в платочке, две другие в этом же роде стояли здесь же, в кухне, куда он попал прямо с лестницы. Все три в упор уставились на него и продолжали пялиться, пока он кланялся выбежавшей навстречу Елочке и проходил следом за ней. Оживленный говор послышался тотчас за ними.

– У вас здесь, кажется, любопытная публика, - сказал Олег.
– Может быть, я своим появлением скомпрометировал вас?

– Было бы перед кем!
– с невыразимым презрением отчеканила Елочка. И пропустила его в дверь.

– Как у вас хорошо!
– сказал он, озираясь.
– А вот этот образ Нерукотворный Лик - наверное, еще византийского письма?

– Да, он старинный, - ответила Елочка.
– Мы вывезли его из поместья. Там почти тотчас сгорел дом, и между крестьянами пошла молва: "Все потому, что Спас ушел". Садитесь, пожалуйста.

Едва они перекинулись несколькими словами, как в двери послышался стук. Это был политический акт, разработанный экстренным собранием кумушек в кухне. Они были уверены, что Елочка появится на пороге в накинутом наскоро халатике. Было очень заманчиво пристыдить гордячку. Елочка, однако, предчувствуя что-либо в этом роде, выросла на пороге в ту же минуту.

– В чем дело?

Женщина замялась:

– Одолжите стопочку маслица.

Елочка извинилась перед Олегом и вышла. На ней были мягкие туфельки возвращаясь, она подошла к своей двери неслышно и с порога увидела, что Олег припал лицом к бархатной спинке дивана. Это была секунда! Услышав стук двери, он мгновенно принял подобающее положение.

– Что с вами?
– очень мягко спросила она, подходя.
– У вас вид совершенно измученный. Что-нибудь случилось?

– Ничего, уверяю вас. Устал немного.

Но она пристально и тревожно всматривалась в него:

– Скажите, скажите мне правду!
– И видя, что он колебался, прибавила: - Вас не вызывали ли в гепеу?

– Елизавета Георгиевна, - сказал он тогда, - вы не только умны, вы очень проницатель-ны. Да, я как раз оттуда, но вы не беспокойтесь, я не привел за собой никакого шпика - есть один безошибочный способ...

Она перебила:

– Ах, это неважно! Я вовсе не так пуглива. Мне можно сказать все, уверяю вас.

Он начал рассказывать, коротко, как всегда, когда говорил о себе. После нескольких фраз он все же распалился:

– Это возмутительно! Нигде ни при какой власти так не было! Для них не существует разницы между политическим и уголовником. Они третировали меня, как вора или убийцу. Щелкнуть револьвером у самого лица: "Молчи! Раздевайся! А ну, раздевайся!.."

– Ах, вот что! Раздеваться заставляли, - сказала она.

– Да, осматривали следы ранения, очевидно, в качестве особых примет. В этом пункте мне кое-что неясно: я ожидал, что тут-то меня и уличат, но сведения из госпиталя, по-видимому, перепутаны - меня отпустили.

Елочка молчала. Невеликодушно было бы рассказывать, что это она спутала следы. Она бы точно напрашивалась на благодарность.

– Подлецы!
– продолжал взволнованно Олег и стал ходить по комнате. Они осмелились мне предложить стать их агентом и бегать к ним с доносами... Что за люди?! Люди ли это? Им кажется диким, что я не принял этого гнусного предложения! Я еще не арестован, а они уже приставляют револьвер к виску. Безнаказанно убить, задушить - им все нипочем! Ответ один: в интересах рабочего класса! Они еще во время гражданской войны показали свою жестокость! В Ростове они подожгли госпиталь с ранеными и оставили их погибать в огне. В Харькове пленным офицерам вырезали глаза и уши, прежде чем расстрелять. В Киеве... Киев они и вовсе затопили кровью. Когда мы его отбили, все городские сады оказались полны казненными, на площадях красовались десятки виселиц... В Липках, где в одном из особняков обосновалась чрезвычайка, были обнаружены горы трупов и все стены забрызганы мозгами и кровью. Это рассказывает вам очевидец! Тела свозили потом день и ночь в анатомический театр для массовых захоронений, сколько было девушек, дам! По всему городу шли непрестанные панихиды... А в Петербурге после взятия Зимнего? А в Ярославле? В Крыму цвет русской интеллигенции расстреливали по приговору чека китайцы, и Европа допустила это! Ну а теперь? Ведь теперь нет военных действий; нет сопротивления, никакой остроты момента и однако же эта недопустимая, неслыханная, небывалая жестокость продолжается. В ней есть что-то не русское, не наше. Русские жестокостью никогда не отличались. Наша толпа может рассвирепеть, и тогда она страшна, как и всякая толпа, но жестокость толпы - нечто стихийное, проходящее, а ведь здесь жестокость преднамеренная, входящая в систему. Эти сети лагерей, эти пытки в подпольях, где оборудована вся аппаратура вплоть до глушителей... Во всем этом что-то несвойственное нам, что-то чужое!

– Чье же?
– спросила Елочка. Его волнение передалось ей, она вся дрожала.

– Не знаю. В цека очень большое количество евреев, вообще в партии. Сейчас они, несомненно, в чести, очевидно, как угнетаемое нацменьшинство. Директора крупных учреждений, политруки, лекторы по марксизму - евреи в огромном большинстве... Но они не жестоки! Я их терпеть не могу - они способны высосать из человека все соки, как пиявки, но они не жестоки, даже отзывчивы, когда можно, когда неопасно. Нет, эта жестокость какая-то нечеловеческая, это гнусный сплав нашего отечественного пугачевского хамства, еврейского самого злостного вампиризма и чего-то сатанинского, что не от людей. России больше нет! Даже имя ее не произносится! Недавно на службе я сказал нечаянно: "У нас в России...", и мой начальничек-еврей меня поправил: "У нас в Союзе..." России больше нет! А с моим поколением безвозвратно погибнет и белогвардейская идея о ее возрождении, идея, ради которой полегло столько жертв!..

Eлочка следила, как он взволнованно мерил шагами комнату, словно тигр, запертый в клетку.

– Я тоже... Я тоже приходила к мысли, что за всем этим стоят оккультные силы, что этот сплав - продукт темноты!
– дрожащим шепотом решилась она высказать заветную мысль.

– Может быть, - ответил он.

Елочке показалось, что он недостаточно оценивает эту мысль, но усталый звук его голоса коснулся ее сердца. Она встала выключить электрический чайник, который уже в течение нескольких минут шипел и плевался, и сказала опять с тою же мягкостью, которая звучала в ее голосе только в обращении к Олегу: