– Как у меня?
– воскликнула Елочка.
– Разве у меня глаза красивые? Вот я так в самом деле дурнушка!

– О нет! Не говорите! У вас в лице есть что-то исключительное. Теперь не часто можно встретить такие лица.

И так как Елочка смущенно молчала, она заговорила снова:

– Жаль Диану! Он сказал: "Собаку надо усыпить! А ведь Диана все решительно понимает! Она вся съежилась, прижала ушки и задрожала. Я потом сказала ей: "Не бойся, мы тебя не отдадим ему! Ты до последнего дня будешь такая же любимая!" Она тотчас успокоилась и стала лизать мне руки. Она теперь только ползает и озирается виноватыми глазами. Бабушка очень огорчается! У бедной бабушки в память о папе только Диана. Да еще я.

Елочка погладила руку Аси, все более и более располагаясь к ней.

– Вы что играете сегодня?

– Две вещицы Шумана и одну Шуберта. Я играю во втором отделении.

– А кто-нибудь из ваших пришел вас послушать?
– спросила Елочка и оглядела зал. Ей хотелось увидеть человека, который ходил в атаку со стэком. Но Ася ответила:

– Пришла мадам. Кузина Леля хотела придти, но заболела, лежит с горчичником. А дядя не придет, он рассердился на меня.

– Рассердился? За что же?

– Как всегда, неудача, и виновата, конечно, опять я. Бабушка отправила меня в комиссион-ный магазин отнести свой sortie-de-bal*, а там посмотрели, оценили в полторы тысячи и сказали, что сейчас не возьмут, а только через месяц. Я хотела уйти, вдруг подходит мужчина и говорит: "Я как раз ищу такой мех. Если вы согласны ко мне заехать, я тотчас выложу вам деньги". И представился как Рудин Дмитрий Николаевич. Ну, разумеется, я согласилась, деньги-то нам нужны! Он взял такси и усадил меня, а шоферу сказал: "В Лесной". И тут мне стало страшно; уже смеркается, а в Лесном глухо. Что, если он завезет меня и отнимет мех. Мне показалось странным, что он меня взял под руку, точно знакомую, а мех сразу же положил себе на колени. Вот я и говорю: "Знаете, я передумала, я лучше выйду". А он отговаривает, и чем больше отговаривает, тем мне страшнее, чувствую, что сделала глупость! Схватилась за дверцу, шофер затормозил, повернулся ко мне и открыл. Я выскочила - и в сторону. Я ведь быстрая. Только бы, думаю, он за мной не выскочил. Такси в ту же минуту умчалось, и только тут я вспомнила, что мех-то остался в машине! Вернулась я к бабушке вся зареванная. Бабушка, видя, в каком я отчаянии, даже не побранила. Она сказала: "Слава Богу, что кончилось только так". Но дядя... Господи, как он на меня кричал: "Безумная! О чем ты только думала! Я тебя на улицу выпускать не буду, сиди дома весь день. Ничего не понимаешь, так потрудись запомнить, что садиться в машину с незнакомыми людьми я запрещаю!" Ну, а чем я уж так виновата, скажите? Откуда я могла знать, что это не Рудин, а вор?

* Накидка, манто

– Здесь дело не в том, что он вор, Ася. Надо вообще остерегаться чужих людей. Ваш дядя совершенно прав; вы были в самом деле очень неосторожны.

В эту минуту объявили начало концерта.

В антракте Ася убежала в ученическую-артистическую, и Елочка увидела ее, только уже выходящей на эстраду. Елочка чувствовала, что волнуется, "Господи, да что же это я! Не все ли равно мне-то? Но ей было не все равно и уже не могло стать вес равно.

– Вот это да! Это называется музыкальностью!
– сказал кто-то шепотом позади Елочки, когда Ася начала Шумана. Елочка обернулась; говорил юнец лет шестнадцати, весьма демокра-тического облика - без галстука, в рыжем свитере до самых ушей.

– Переливы подает очень тонко, - подхватил его товарищ-еврей в роговых очках, выступавший перед тем со скрипкой.

– А Шуберта-то, Шуберта как начала!
– сказал опять первый мальчик. Молодец девчонка! Откуда взялась такая? Я ее раньше не слышал.

Аплодисменты были дружные и бурные. Мальчики позади Елочки завопили "бис", многие подхватили. Ася выбежала раскланиваться, и это у нее получалось очень изящно. Вопроситель-но посмотрела на учительницу. Та кивнула, и Ася снова села к роялю. Взяла несколько печальных аккордов...

– Прелюд Шопена, - прошептал тотчас все тот же юнец в свитере.

Он в течение всего концерта безошибочно называл исполняемые вещи к немалому удивлению Елочки.

– Шабаш... Путается!
– услышала она вдруг его шепот.
– Эх, жаль! Хорошо начала!

Сердце Елочки тревожно забилось... Ася взяла еще два-три аккорда, прозвучавших неуверенно, и вдруг вскочила и бегом убежала с эстрады.

– Задала стрекача с перепугу!
– добродушно засмеялся еврей. Похлопаем ей еще, Сашка.

Когда концерт кончился, Елочка увидела Асю уже в зале. Она стояла около пожилой дамы с седыми буклями.

– Что случилось, Ася? Вы, кажется, сбились?
– спросила, подходя, Елочка.

– Да, неудача! У нас на бис был приготовлен этюд Мошковского, но мне что-то не захотелось его играть. Вчера я слышала вот этот прелюд, мне и взбрело на ум - дай-ка сыграю. Начала хорошо, а потом спуталась. Дома-то я бы непременно подобрала, ну а на эстраде остановилась. Это мне хороший урок: не выходить, не отрепетировав хоть раз.

Eлочка с изумлением посмотрела на нее.

– Как? Вы не играли ни разу эту вещь?

– Ни разу.

– И вы могли бы ее повторить?

– Вот и не смогла, как видите.

Елочка не верила своим ушам. Не обладая сама музыкальной памятью, она не могла вообразить себе ничего подобного.

– А педагоги будут знать, что вы играли без подготовки?
– спросила она.

– Юлия Ивановна знает, а другие... Не все ли равно?

– А вы с Юлией Ивановной уже разговаривали?