— В ближайшие дни мы не сможем видеться, и за это время надо будет что-то придумать — где мы будет встречаться потом, — сказала Марина.

— Почему не придется видеться? Разве ты не придешь в один из вечеров к Нине? — спросил он. — Если не наедине, то при Нине, во всяком случае, увидимся.

— Нет, видишь ли… В ближайшие дни — нет. Меня не будет дома.

— Ты уезжаешь куда-нибудь?

— Я не понимаю, в чем дело?

— Нет.

— Мне придется лечь в больницу на несколько дней.

— Ты больна?

— Да нет же, не больна. Ах, глупый! Неужели ты не понимаешь. Ты был слишком неосторожен прошлый раз, и вот теперь… Ну, пойми же!..

Он схватил ее за руку:

— Ребенок?

— Да! — и она припала головой к его плечу.

— И ты уверена, что мой?

— Конечно, уверена. Я мужу не позволяю… так. Я его держу в ежовых рукавицах. Это тебе только… Одним словом — я знаю! Да пусти же мои руки, ты мне пальцы сломаешь!

— Ты не пойдешь в больницу, я не позволяю! Нет, нет — не позволяю.

— Как не позволяешь? Чего же ты хочешь? Ты в уме?

— Марина, как можешь ты даже думать об этом?! Теперь же поговори с мужем, завтра же! А я подам заявление, что ухожу из порта. Большевики во всем невыносимо осложнили жизнь, но уж по части расторжения брака дело у них налажено блестяще — довольно желания одной стороны, и в несколько дней все будет кончено… Получишь развод, и мы зарегистрируемся.

Она смотрела на него с удивлением.

— Знаешь, ты безумный какой-то! Тебе в твоем положении только жены и ребенка не хватало!

— Марина, ты меня любишь?

— Обожаю! — она потрепала его волосы.

— Почему же ты так отвечаешь?

— Милый, ну взгляни же на вещи трезво. Если я разойдусь с мужем, а ты уйдешь из порта, у нас не будет ни работы, ни зарплаты, ни жилплощади, ни вещей… Ничего. Как же мы будем жить? Это все не так легко! Верить, что с милым рай в шалаше, может только тот, кто не испытал нужды, а я уже достаточно намучилась, когда после революции осталась вдвоем с мамой. Знаешь, я служила регистраторшей в какой-то гнусной поликлинике; на меня кричал каждый, кому было не лень. Получала я только пятьдесят рублей, домой возвращалась только в шесть часов, ела воблу и картошку, стирала сама большую стирку, сама мыла полы, ходила вся драная… Только два года, как я сыта и одета — с тех пор, как Моисей женился на мне. И опять возвращаться к этому же!

— Что ж, я больше не смею настаивать, — мрачно сказал Олег. — Бедная Россия! Если ее женщины так измельчали, тогда в самом деле конец нашей Родине! Значит, мы обречены на вымирание. А хам будет плодиться.

— Какой ты неблагодарный! Я так тебя желала. А ты меня же упрекаешь!

— А я в ответ на все это делаю тебе предложение. Ты этим недовольна? Так чего же ты хотела от меня?

— Я не «недовольна», я очень тронута, но я не могу. Пойми, не могу пойти на такой риск.

Он встал с колен.

— Как хочешь. Я сказал все, что может желать услышать женщина в такой момент. Больше мне сказать нечего. Но знай, если ты сделаешь аборт, а разорву с тобой.

— Но почему же?

— Ты не хочешь от меня ребенка, ты мне отказываешь в моей руке, ну а я не хочу этих встреч. Мне твой отказ оскорбителен. Вот и все.

— С операцией все уже решено: я записана на койку. Завтра в двенадцать часов Моисей Гершелевич повезет меня.

— Моисей Гершелевич? А как же он принял это?

— Ну… Я сумела представить дело… Втерла ему очки… — и она повертела рукой перед его глазами.

Его передернуло от этой фразы.

Из коридора послышался звонкий голос Мики, вернувшегося из школы и препирающегося с дворничихой — она кричала, что он не снял галоши и наследил по всему коридору. Марина вскочила и пошла навстречу мальчику. Мика весело поздоровался с обоими.

— Поцелуй от меня Нину, Мика, и скажи, что мне очень хотелось с ней поговорить. До свидания, Олег Андреевич.

Олег подал ей шубку и надел ботики. В кухне, бросая любопытные взгляды, вертелась Катюша. Олег вышел за Мариной на лестницу.

— И все-таки, Марина, последний раз прошу тебя — одумайся! Если ты выйдешь за меня и оставишь этого ребенка, я всю жизнь посвящу тебе.

Она стояла, опустив голову и разглядывая хвостики своей муфты. Он взял ее руку:

— Согласна?

Не поднимая глаз, она отрицательно покачала головой. Он выпустил ее руку и пошел наверх, она — вниз. «Никогда он не разорвет со мной, — думала она, спускаясь, — достаточно мне будет на одну минуту остаться с ним наедине и броситься ему на шею, и он снова мой. Я его уже знаю». И все-таки слезы наворачивались на глаза.