В канун Нового года он сидел после чая в кабинете; это был час, который он всегда старался отдавать прихожанам. Ему доложили, что пришла миссис Митчет; он ее знал - это была жена мелкого книгопродавца, временами исполнявшего в церкви обязанности причетника. Она привела с собой молодую черноглазую девушку, одетую в широкое пальто мышиного цвета. Он указал им на стоявшие перед книжным шкафом два зеленых кожаных кресла, уже сильно потертые за годы этих бесед с прихожанами; слегка повернувшись на стуле у письменного стола и сцепив свои длинные пальцы музыканта, он внимательно смотрел на посетительниц. Женщина вынула носовой платок и принялась вытирать слезы; девушка сидела притаившись, как мышь, и чем-то даже была похожа на мышь в своем пальто.

– Итак, миссис Митчет?
– наконец тихо спросил Пирсон.

Женщина отложила носовой платок, решительно засопела и начала:

– Это Хильда, сэр. Такого от нее ни Митчет, ни я никогда не ожидали. Это свалилось как снег на голову. Я решила, что лучше всего привести ее к вам, бедную девочку. Конечно, во всем виновата война. Я ее десять раз предупреждала; и вот - пожалуйста! Ей через месяц рожать, а солдат во Франции.

Пирсон инстинктивно отвел глаза от девушки, которая неотрывно смотрела ему в лицо, правда, без всякого интереса, словно она уже махнула рукой на свою беду и предоставила думать об этом другим.

– Печально, - сказал он.
– Очень, очень печально.

– Да, - пробормотала миссис Митчет, - я то же самое говорила Хильде.

Девушка на минуту опустила глаза, потом снова принялась равнодушно разглядывать Пирсона.

– Как зовут этого солдата, какой номер его полка? Может быть, нам удастся устроить ему отпуск, - он приедет и тут же женится на Хильде?

Миссис Митчет засопела.

– Она не говорит нам, как его зовут, сэр. Ну, Хильда, скажи же мистеру Пирсону!
– В ее голосе послышалась мольба. Но девушка только покачала головой. И миссис Митчет забормотала горестно: - Вот какая она, сэр! Не хочет сказать ни слова. Мы начинаем думать, что он был у нее не первый. Какой стыд!

Девушка даже не шевельнулась.

– Поговорите с ней вы, сэр! У меня просто ум за разум заходит.

– Почему вы не хотите сказать его имя?
– начал Пирсон.
– Я убежден, что этот человек захотел бы поступить по справедливости.

Девушка покачала головой и проговорила:

– Я не знаю его имени.

У миссис Митчет задергалось лицо.

– Ну вот!
– простонала она.
– Только подумайте! Нам она даже и этого не сказала.

– Не знаете его имени?
– растерянно переспросил Пирсон.
– Но как же... как же вы могли...
– Он остановился, и лицо его потемнело.
– Но вы ведь не поступили бы так, если бы не испытывали к нему привязанности? Ну же, расскажите мне!

– Я не знаю, - повторила девушка.

– Ох, уж эти прогулки в парках!
– пробормотала миссис Митчет из-за носового платка.
– И подумать только, что это будет наш первый внук! Хильда - трудный ребенок: такая тихая, такая тихая, но зато уж такая упрямая!..

Пирсон посмотрел на девушку, у которой, видимо, совсем пропал интерес к разговору. Ее тупое равнодушие и поистине ослиное упрямство раздражали его.

– Я не могу понять, - сказал он, - как могли вы так забыться? Это очень печально.

– Да, сэр, - подхватила миссис Митчет, - девушки нынче вбили себе в голову, что для них не останется молодых людей.

– Так и есть, - угрюмо отозвалась Хильда.

Пирсон крепче сжал губы.

– Что же я могу сделать для вас, миссис Митчет?
– сказал он.
– Ваша дочь ходит в церковь?

Миссис Митчет скорбно покачала головой:

– Никогда. С тех пор, как мы купили ей велосипед.

Пирсон встал с кресла. Старая история! Контроль и дисциплина подорваны - и вот они, горькие плоды!

– Ну что ж, - сказал он, - если вам понадобятся ясли, зайдите ко мне.

– А вы, - он повернулся к девушке, - разве эта ужасная история не тронула ваше сердце? Дорогое дитя, мы должны владеть собою, нашими страстями и неразумными чувствами - особенно в такое время, когда родина нуждается в нас. Мы должны быть дисциплинированными и думать не только о себе. Я полагаю, что по натуре своей вы хорошая девушка.

Черные глаза Хильды были все так же неподвижно устремлены на его лицо, и это вызвало в нем приступ нервного раздражения.

– Ваша душа в большой опасности, и вы очень несчастны, я вижу это. Обратитесь за помощью к богу, и он в милосердии своем сделает для вас все иным, совершенно иным. Ну же!

Девушка сказала с каким-то поражающим спокойствием:

– Мне не нужно ребенка!

Эти слова потрясли его, словно она совершила какое-нибудь богохульство.

– Хильда работала на военном заводе, - объяснила ее мать.
– Получала около четырех фунтов в неделю. О! Боже мой! Это просто разорение!

Странная, недобрая усмешка искривила губы Пирсона.