Он украдкой посмотрел на нее, словно хотел заглянуть в ее душу. Ноэль встала.

– Мне пора идти, monsieur.

Он помог ей надеть шубку, расплатился, и они снова, медленно пробираясь среди маленьких столиков, пошли к выходу, оставляя позади гул голосов, смех и табачный дым; оркестр заиграл еще какую-то пустую и звонкую мелодию.

– А вон там, - проговорил художник, показывая на дверь другого зала, они танцуют. Так оно и идет. Лондон военного времени! Впрочем, в любом большом городе вы увидите то же самое. Вы довольны, что повидали "жизнь", mademoiselle?

– Я думаю, что надо танцевать, быть счастливой... Это сюда ходят ваши друзья?

– О, нет! Они собираются в более простом зале, играют в домино, пьют кофе и беседуют. Они не могут сорить деньгами.

– А почему вы мне их не показали?

– Mademoiselle, в том зале вы, возможно, увидели бы кого-нибудь, с кем вам пришлось бы встретиться снова; а там, где мы побывали, вы были в безопасности, по крайней мере я надеюсь, что так.

Ноэль пожала плечами.
– Я думаю, теперь уж все равно, что я делаю.

И вдруг на нее нахлынула волна воспоминаний: лунная ночь, темное старое Аббатство, лес, река, - и у нее перехватило дыхание. Две слезинки скатились по ее щекам.

– Я вспомнила кое о чем, - сказала она глухо.
– Это ничего.

– Дорогая mademoiselle!
– пробормотал Лавенди.

Всю дорогу до ее дома он был молчалив и печален.

Пожимая ему руку у двери, она прошептала:

– Простите, что я вела себя глупо; и спасибо вам большое, monsieur. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, самых лучших снов. Скоро наступит хорошее время время Мира и Счастья. Оно снова придет на землю. Не вечно же будет существовать этот дом принудительных работ! Спокойной ночи, дорогая mademoiselle!

Ноэль поднялась наверх и осторожно заглянула в детскую. Горел ночник, нянька и ребенок крепко спали. Она на цыпочках прошла в свою комнату. Только теперь она поняла, как устала - так устала, что едва смогла раздеться. И в то же время она чувствовала себя какой-то необычно отдохнувшей, может быть, от такого неожиданного наплыва переживаний; Сирил и все прошлое навсегда уходили из ее жизни.

ГЛАВА III

Первая встреча Ноэль с Общественным Мнением произошла на следующий день. Ребенка только что принесли с прогулки. Он спокойно спал, и Ноэль стала спускаться по лестнице. Вдруг чей-то голос донесся из передней.

– Как поживаете?

Она увидела одетого в хаки Адриана Лодера, помощника ее отца. Поколебавшись только секунду, она спустилась вниз и пожала ему руку. Это был довольно грузный молодой человек лет тридцати, с бледным лицом; ему не шла его форма цвета хаки с большим круглым белым воротником, застегнутым сзади; но одухотворенный взгляд смягчал впечатление от всей его фигуры: глаза его говорили о самых лучших в мире намерениях и о том, что он способен восхищаться красотой.

– Я не видал вас целую вечность, - сказал он, как-то неуверенно, следуя за ней в кабинет ее отца.

– Да, - ответила Ноэль.
– А как там, на фронте?

– Ах, - сказал он.
– Солдаты наши просто великолепны.
– Глаза его засияли.
– Но как приятно видеть вас снова!

– Разве?

Он, казалось, был озадачен этим вопросом; запинаясь, он проговорил:

– А я и не знал, что у вашей сестры родился ребенок. Прелестное дитя.

– У нее нет ребенка.

Лодер разинул рот. "Какой у него глупый вид!" - подумала она.

– О!
– сказал он.
– Значит, это приемыш - бельгиец или какой-либо другой?

– Нет, это мой, мой собственный.
– Отвернувшись, она сняла кольцо с пальца.

Когда она взглянула на него снова, он все еще выглядел до крайности растерянным. Он смотрел на нее взглядом человека, в жизни которого подобные вещи не могут случиться.

– Что вы так на меня уставились?
– сказала Ноэль.
– Разве вы не понимаете? Это мой ребенок, мой.
– Она вытянула левую руку.
– Смотрите, кольца нет.

Он, заикаясь, выговорил:

– Послушайте... вы ведь не... вы ведь не можете...

– Что... не могу?

– Шутить... таким образом... Ведь правда же?

– Какие там шутки, если у тебя ребенок и ты не замужем!

Лодер вдруг весь съежился, словно рядом разорвался снаряд. Но затем, как и полагается в таких случаях, он сделал над собой усилие, выпрямился и сказал странным тоном - одновременно высокомерным и мягким:

– Я не пойму... Ведь не может же быть... Это ведь не...

– Это так и есть, - сказала Ноэль.
– Если не верите мне, спросите у папы.