– Да нихера… Зря ездил…

– Как так?

– Не дала.

– Как не дала?.. Подожди… Сама позвала ночью, ты приехал, и не дала?..

– Так, бля…

Да уж, действительно странно. Мы ждем дальнейших пояснений, а Юджин, как будто перебирая варианты и пытаясь выявить причину случившегося, придает лицу выражение происходящей в нем аналитической работы и после нескольких секунд обдумывания выдает предположение:

– Может быть это потому, что я сразу сказал ей, что двое ее детей мне нафиг не нужны…

Данилов покачал головой и с выражением лица, выражающим полную безнадежность Юджина, медленно и отчетливо, как будто ставя диагноз, произнес:

– Дол-бо-ёб.

Через минуту мы стали обсуждать неполадки с коробкой передач в машине Юджина.

…Почему-то пришла ему в голову мысль, что их было двое. Вообще, все это было похоже на игру, скорее всего, с самого начала. С другой стороны, жизнь и есть игра. Чему удивляться? Это почти как в шахматах: первый делает ход, потом второй делает ход, потом опять первый, потом опять второй. И так дальше. Но в том-то и штука, что ход этот, по сути, только прикрытие: едва ли цель соперника – переставить фигурку с одной клетки на другую. Цель другая. У каждого другая, и у каждого одна и та же. И цель эта как бы скользит сквозь бессловесный диалог в виде ходов и щелчков часов. Но что такое шахматы в сравнении с жизнью?

Он вспомнил, как одна его знакомая при удобном случае, удивляясь его гениальности, соблазнительно открывала ротик и… Нет, не про это. Мысли скачут, как дурные. Она говорила: «Ты, наверное, хорошо играешь в шахматы». Он смотрел на нее и думал: «Господи, какое непонимание». А потом снова смотрел на ее рот и думал, что бог с ней… Какое непонимание этого отличия: в шахматах цель понятна изначально, а в жизни, у другого человека, – нет! Цель, определить цель – вот главное. Или не ввязываться. Вот и вся психология. Она, кстати, говорила, что хочет стать психологом. Может быть, уже стала? Бог с ней.

Эта манера говорить… Странная такая, своеобразная. Он судорожно пытался понять, что не так. Питер! Вот что! Это совсем другой город. Совсем не тот, о котором ему рассказывали. Что-то она говорила… Вспомнил: есть в этом городе одно издательство, в которое он посылал свою рукопись, но они запросили столько денег, что он послал их к черту. Мало того, что его гениальную работу опозорили, так еще и денег захотели. Издевательство! Не дождетесь, паскуды! Вот именно: паскуды! Во множественном числе.

Шахматы! Но там – один на один, здесь – как угодно, да так, что и не поймешь сразу. Впрочем, это не имеет значения… Отец у нее умер, а мать пила или даже была наркоманкой, кажется. Воспитывала ее бабушка и немного – дедушка. Такая трогательная история. Хочется спасти и пожалеть, помочь. Много еще было причин пожалеть и помочь. Черт побери, это только ход, если провести параллели. А потом вдыхать ее запах, читать вместе пошлые рассказы и чувствовать, как у тебя поднимается желание… Но если их две, то… Ничего, гения и на двоих хватит…

…Все понимают, о чем речь, но тема как бы скользит между словами, каждое из которых ее не касается, и никто из участников этого маскарада не признается, что понимает все. Тогда они просто расходятся. И это называлось бы ничьей, будь это шахматы. Но в жизни это победа – победа гения…

Он очнулся от сна – беспокойного, чуткого и наполненного этими бредовыми мыслями, подумал, что нужно измерить температуру, и потянулся к градуснику…

В такую жару мне всегда вспоминается один день, когда я работал в Оренбурге на предприятии, упоминать которое я не хочу, да и называть эту вереницу идиотских огрызков вроде «-строй», «-монтаж», «-дор», «-маш», «-цемент», «-проект» не имеет никакого смысла: переставляй их в любом порядке, и будешь получать названия многочисленных предприятий нашей Родины, мало чем отличающихся друг от друга, кроме разве что как раз очередности употребления этих полуслов в названии.

Сейчас плюс сорок в тени, хотя уже семь часов вечера; казалось бы, пора солнцу прекратить это издевательство, начатое им с самого раннего утра, но, судя по всему, нет – еще придется помучиться до заката. А потом еще часов, наверное, до двух ночи, потому что дом вот так запросто не остынет. Но об этом даже думать не хочется. Это – после. Сейчас – хотя бы солнце зашло.

Тело все липкое и зудящее от укусов комаров, следы которых я мажу какой-то мазью, чтобы унять аллергию. Противно все это, но и поделать ничего нельзя. Даже мыться по нескольку раз особого смысла нет: через десять минут будет то же самое.

Помню, как раскалялась оранжевая каска под палящим оренбургским солнцем в том проклятом месте. Когда в тени сорок, то на солнце, кажется, невыносимо. Но это только кажется, когда смотришь со стороны. Когда же надеваешь закрытые тяжелые кожаные ботинки, спецформу из плотной ткани и каску, выходишь на работу в семь часов утра, копаешь, месишь бетон, красишь, делаешь всю самую тяжелую работу до семи вечера и остаешься жив, то понимаешь, что и в такой жаре можно существовать. Было это, правда, без малого тридцать лет назад, и, раз сейчас мне в такую жару уже тяжело, наверное, нужно сделать оговорку, что возраст играет роль едва ли не ключевую.