— Все равно, эта ваша «странность»… Вот как бы ты охарактеризовал свои отношения с командиром?

— Охуєвші, — тут же говорит Президент.

— Дружеские, иногда почти семейные, — говорю я. — А еще у нас бюджет общий.

— А как Вася зарабатывает авторитет среди своих подчиненнных? — Леха смотрит мне в глаза с чистым, искренним интересом.

— Лешааа… — протягиваю я. — Ах ты ж красавец. Офицер-психолог за работой?

— Спалил, — улыбается Леха. — Ну, надо же иногда и психологом побыть. Вы интересные.

— Ми обичні недоліки, — говорит Президент, — таки ж, як усі. Це Мартін вийобується.

— Поддерживаю моего неразвитого соратника, — говорю я. — Мы абсолютно обычные, типичные пехотинцы.

— Зара твій нєдоразвітий соратнік тобі ногу прострелить.

— Спишем на боевые, — машу я рукой. — Домой поеду… В отпуск… Еще и бабло дадут за ранение, если мой друг Саша-начхим правильно проведет службовое расследование, мой друг Стас-начмед все правильно напишет, а мой друг Толик Банкир, как строевик, все правильно оформит.

— От мля, — сплевывает Президент. — Отовсюду прикрився, чорнильна твоя душа.

— Да, братан, — говорю я, — это в фейсбуке я — героический герой, а на самом деле, я — деловод какой-то.

— Ти ета… Нє пєрєгібай, — поправляет меня Серега. — А хто по дорозі на Докуч до хрєста ходив?

— Гарант, во-первых, не один я ходил. Во-вторых, давай все-таки различать смелость и дурость.

— А что за история с крестом? — придвигается Леха.

— Та фигня, — говорю я, — сходили под Докуч. Вернулись. Пожрали, попили чаю и разошлись. Я перчатку проеб.л. То Сережа просто ногу в шпитале лечил, пропустил весь движ и завидует.

— Чему именно завидует? Та расскажите уже.

— Леша… — проникновенно говорю я и наклоняюсь к нему. — Нечего рассказывать. Тем более узнает комбат — он меня на органы сдаст. Для опытов. Начальнику штаба.

— А Вася?

— А Вася возглавлял этот идиотизм. Мы вообще чудом живые вернулись. Кучу ошибок совершили. Следующий раз уже умнее были. Но ненамного.

— Следующий раз? — глаза Лехи горят предвкушенем историй.

— Все, блин, ты и мертвого разговоришь. Леха, ну не о чем п.здеть, честно.

— Ладно… Слушай, я ж к тебе почему пришел… — прищуривается Леха.

На пороге кунга появился командир, посмотрел на нас, махнул рукой и снова скрылся в железном ящике.

— Комбат не звонил, ничего про тебя не говорил, — отвечаю я.

— Эх… Ладно. Сидеть мне тут с вами… Слушай… А как насчет пострелять?

— Стреляй, — я махнул рукой в сторону нашего импровизированного стрельбища. — Там Гала гонг повесил, сто метров отмеряно, пали себе до нестями.

— Та ну… С автомата не интересно. Может, птуром пальнуть?

— Палилка. Знаешь, сколько птур стоит? Не, они у нас в дефиците. Будет война — пальнешь.

— Ну хоть с СПГ.

— Леха, — я поднялся на ноги и отряхнул скорлупу с коленей, — стреляем с тяжелого и дорогого мы только на войне. Войны сейчас нет, война была вчера. А если нет войны, то что? Правильно. Ее надо начать. Иди лучше кофе намути. Или скажи Васе, нехай запарит и нам принесет, шо он там шатается возле кунга.

— Мда. Кофе нехай принесет. Уважения к офицеру — ноль. — Леша выбрасывает бычок и тяжело поднимается.

— К званию — ноль. К человеку — немерено. Еще увидишь.

Вообще, вся жизнь проходит в разговорах. Двадцать четыре человека живут на позиции, и все, что им остается, кроме быта, нарядов, войны и телефона, это разговоры друг с другом. Никогда ты не узнаешь человека так досконально, как в армии. Ну, может, еще в тюрьме. Я жил с командиром сначала в одном блиндаже, потом в одном кунге, потом на соседних койках в казарме. Десять месяцев. О чем можно говорить десять месяцев?

Список военных тем, на самом деле, весьма невелик. Как машины чинить. Что жрать. Когда дембель. Где УБД. Про семьи мало кто говорит — внутренняя это тема.

Но самая распространенная тема — как воевать.

Мы ведь ни хрена не умели, на самом деле. Из учебок мы приходили абсолютно стерильные. Пулемет я впервые увидел тогда, когда он стрелял по далекой посадке. Те, кто служил срочку, они нам, мобилизованным айтишникам, рассказывали… Но что они могли нам рассказать? Как раскидать УСМ на автомате и потом скидывать его обратно? Или как сделать неполную разборку автомата «на время»? А зачем «на время»? Стрелять — да, стрелять мы научились быстро, оно как-то способствует, но вот, именно, воевать… Я думаю, только к самому концу нашего великого «сидения на нуле» мы стали хоть приблизительно похожи на мотопехотную… на неполный мотопехотный взвод с приданным тяжелым вооружением, способный выполнять кое-какие задачи. Хотя в той, позиционной войне задача у нас была почти всегда одна — держать линию. Был кусок нашей ответственности, воон от того угла «Черного» террикона и до амонскладов. Соседи слева, шестая рота, на своем «Кандагаре», держали свои километры, немного пересекаясь с нами, а соседи справа, пятая рота на «Эвересте» — свои. Такая цепочка позиций протянулась с севера на юг на четыреста с лишним километров, и на ней сидели люди, зачастую ни черта не представляющие, что же нужно делать.