Борьба с чужаками наполняла смыслом их существование, жизнь становилась полнокровной и увлекательной - не то что прежнее прозябание и маета. Их переполняло праздничное чувство приобщенности к большому и важному делу: ореол избранности окружал каждого из них.

Буров всей душой презирал христопродавцев, у него скулы сводило от ненависти к ним и отвращения.

Позже я потерял его из вида, он исчез и вот на тебе: явился-не запылился!

– Где ж ты пропадал, Буров?
– спросил я с искренним любопытством.

Лицо его омрачилось, он застенчиво помешкал, словно решал, стоит ли говорить.

– В Израиле, - проговорил он тихо, будто сознался в чем то постыдном.

– Ты?!
– опешил я.

История, которую поведал мне Буров, заслуживает общего внимания. Мать его рано умерла, вырастил его отчим, тихий человек, который в частых запоях пропадал неизвестно где. Буров был уверен, что отчима спаивают евреи, чтобы досадить ему, русскому патриоту Бурову.

Едва отчим появлялся после запоя, Буров учинял ему следствие и допрос в надежде узнать истину.

– Дались тебе евреи!
– в крайней досаде укорил его однажды отчим. Сам то ты кто?

– Кто?
– растерялся Буров.

– Еврей!

Большее оскорбление для Бурова трудно было придумать. Он был уязвлен до потери сознания.

– Я еврей?!
– побелел Буров от ненависти и скверны.

– А то кто же... Натуральный, - буднично отвечал отчим.

Морщась с похмелья от мучительной головной боли, он рассказал, что бабушка Бурова со стороны матери была еврейкой, национальность же у евреев, как известно, наследуется от матери, и хочешь не хочешь, а уклониться не удастся.

Узнав новость, Буров окаменел. Потрясенный до умопомрачения, он застыл, замер, оцепенел и лишь бессловесно пялился на отчима не в силах даже звука произнести.

– Не хотел я тебе говорить, но ты достал меня, - объяснил отчим свой поступок и побрел опохмеляться.

После его ухода Буров слег. Он лежал неподвижный, как колода, безмолвный, точно его разбила неведомая хворь. И пока он лежал, мнилось ему, что за окном сумерки, хотя только-только минул ясный полдень.

Открывшаяся Бурову правда была невыносимей, чем смертельная болезнь. Он был согласен на любой диагноз - на рак, на СПИД, только бы избавиться от свалившейся на него напасти. Да, он готов был на сделку с неизлечимым больным, хотя в глубине души он понимал, что надежды нет: вряд ли кто согласится стать евреем даже в обмен на исцеление.

Думал Буров и о соратниках. Теперь ему не было места в общем строю, все отвернутся от него, никто не подаст руки. Некоторые решат, что он подло их обманул, а кое-кто сделает вывод, что его намеренно заслали, чтобы выведать все и вредить. Буров понимал, что никому ничего не объяснишь, даже слушать не станут.

Выхода не было. Последние силы Буров употребил, чтобы взрезать вены.

Да, он наложил на себя руки. Его можно понять: что еще остается русскому человеку, если он так скоропостижно превратился в еврея?

Когда отчим вернулся, пасынок лежал весь в крови. Врачам удалось его спасти, он долго лежал в больнице, его не покидало суицидное настроение; особая сиделка стерегла его день и ночь, чтобы он не покончил с собой. Огонь в его глазах погас, взгляд стал тусклым, как у слепца.

Понятное дело... Когда русскому патриоту средь бела дня внезапно объявляют, что он еврей, жизнь кончена. Да и зачем, собственно, жить?

В больнице его однажды навестил отчим:

– Брось, не переживай... Очень ты впечатлительный. Что так убиваться? Ну еврей, и еврей, мало ли что бывает... У нас на работе жена одному мужику двойню родила, двух негритят. Люди иной раз калеками рождаются, без ног, без рук... И ничего, живут. Еврею, конечно, похуже, но что делать... Жизнь - штука сложная. Терпи, коли не повезло. Христос терпел и нам велел. А ведь он тоже сперва евреем был.

– Как евреем?
– воззрился на него пасынок.

– Очень просто. Ты не знал?

– Мне никто не говорил.

– Скрывали, видно. Да это все знают: самый что ни на есть еврей!

Буров подавленно молчал. Это было похоже на контузию. Слишком много в последнее время свалилось на него сокрушительных новостей, его хрупкая душа ныла от потрясений.

То, что случилось потом, трудно представить даже в кошмарном сне. После выписки Буров сделал себе обрезание. Он определился в хасиды, в самую непреклонную ветвь.

Буров усердно изучал тору - святое пятикнижие Моисея, в синагоге не было более набожного, более рьяного верующего, чем он, никто так не чтил и не соблюдал субботу. Глаза его снова горели, излучая свет. То был огонь сокровенного знания, данного лишь ему - ему одному, жар подлинной истины, открывшейся посвященному.

Теперь Буров знал, что он принадлежит к избранному народу - Бог избрал этот народ для себя: "Вы будете Моим уделом из всех народов" (Исход 1, 9).

Гордыня избранности горела в его глазах, презрительная усмешка играла на его лице, когда он видел нечестивых гоев. Он испытывал свое превосходство над ними, "ибо часть Господа народ его" (Второзаконие 32).