Я громко рассмеялся и спросил:

– Откуда же ты могла знать это, прекрасная Мехунефер?

Она запальчиво выкрикнула, облив подбородок вином:

– Боги! Я своими руками собирала тростник, ведь Тейя не хотела заходить в воду, пока была в тягости!

В ужасе от услышанного я вскочил на ноги, вылил вино из чаши на пол и втоптал его в ковер в знак своего отвращения и ужаса. Но Мехунефер схватила меня за руки и силой усадила рядом с собой:

– Я не собиралась рассказывать тебе это и очень навредила себе, рассказав, но в тебе, Синухе, есть что-то, чему я не могу противиться, и в моем сердце нет от тебя тайн. Поэтому признаюсь: я срезала тростник, а Тейя сплела из него лодочку, потому что не доверяла служанкам, а меня она привязала к себе колдовством и моими собственными делами, ибо я по молодости и глупости совершала такие поступки, за которые, откройся они, меня бы наказали кнутом и выгнали из Золотого дворца, но кто во дворце не поступал так же! Впрочем, не об этом сейчас речь. Так вот, она привязала меня к себе, и я отправилась за тростником и срезала его, а она в темноте сплела лодочку, смеясь и богохульствуя, потому что радовалась и торжествовала победу над митаннийской царевной. Но я утешала свое сердце, говоря, что ребенка обязательно найдут, хотя сама понимала, что такого никогда не бывает, что младенцы, плывущие в лодочках, погибают от солнечного жара, или от зубов крокодила, или от когтей и клювов хищных птиц. Но митаннийская царевна не хотела смириться, видя мертвую девочку, подложенную ей колдунами, потому что цвет кожи девочки отличался от ее собственного, так же как и форма головы, и она не верила, что это ее ребенок. Кожа митаннийских женщин гладка, как кожица плода, головы митанниек небольшие и изящные. И вот царевна начала плакать и причитать и обвинять колдунов и Тейю, пока та не велела лекарям дать царевне дурманящего снадобья, говоря, что она лишилась разума от горя, родив мертвую девочку. А фараон, как все мужчины, скорее поверил Тейе, чем Тадухипе. С этой поры царевна начала чахнуть и наконец умерла, но перед смертью она несколько раз пыталась убежать из дворца, чтобы разыскать своего сына, – вот почему все поверили, что ее рассудок был омрачен.

Я смотрел на свои руки, и они были совсем светлые по сравнению с обезьяньими лапками Мехунефер, и кожа их была дымчатого цвета. Напряжение мое и страх были столь велики, что голос прозвучал совсем тихо, когда я спросил:

– Прекрасная Мехунефер, не скажешь ли ты, когда все это произошло?

Лаская мою шею и затылок своими коричневыми лапками, она игриво ответила:

– Милый мальчик, зачем ты тратишь время на все эти давние истории, когда его можно провести куда приятнее! Но я ни в чем не могу отказать тебе! Так вот, это случилось, когда Великий фараон царствовал уже двадцать два года, осенью, в пору высокой воды. Если ты удивлен, почему я так точно все помню, могу удовлетворить твое любопытство сказав, что в тот же год родился фараон Эхнатон, но только позже, весною, когда взошел Сотис и наступила пора сева. Вот из-за этого я помню все точно.

Эти ее слова заставили меня помертветь от ужаса и сделали нечувствительным к ее прикосновениям, даже когда она своими мокрыми от вина губами обмочила мне щеки и вымазала их и мой рот кирпично-красными румянами. После чего она обхватила меня руками и страстно прижала к себе, называя своим бычком и голубем. Я отстранялся, но мысли мои были далеко: в голове моей царил сумбур и все мое существо восставало против ужасной истины – если истинным было то, что она рассказала, если в моих жилах точно текла кровь Великого фараона – я был единокровным братом фараона Эхнатона и должен был первым взойти на царский трон, если бы коварство Тейи не одержало верх над любовью моей умершей матери. Остановившимися глазами я глядел прямо перед собой, впервые понимая свое одиночество и отчужденность в этом мире: царская кровь всегда одинока среди людей. И еще я понимал, почему чувствовал себя на земле Митанни иначе, чем везде, и почему мне казалось, что смертная тень лежит на этой прекрасной стране.

Но наконец назойливые домогательства Мехунефер привели меня в чувство, и я должен был собрать всю свою волю, чтобы вытерпеть ее ласки и речи еще хоть мгновение – все в ней было мне гадко и отвратительно, как гадок и отвратителен стал для меня Золотой дворец со всеми его обитателями. Однако разум принуждал меня терпеть, и я уговорил ее выпить еще вина, чтобы в нем потонуло все происшедшее и чтобы память ее не сохранила воспоминаний о рассказанном мне. Но, выпив, она стала совсем невыносимой, и я принужден был подмешать в ее вино макового сока, чтобы она уснула и я мог избавиться от нее.

Когда наконец я вышел из ее комнаты, а потом из женских покоев Золотого дворца, уже наступила ночь; дворцовая челядь и стражники показывали на меня пальцами и фыркали, но я объяснял их поведение тем, что ноги у меня дрожали, я бессмысленно озирался, а вся одежда на мне была помята! Дома меня ждала Мерит, обеспокоенная моим долгим отсутствием и жаждавшая услышать подробности про смерть царицы-матери; но, увидев меня, она только прижала руки к губам, и то же сделала Мути, переглянувшись с нею. Наконец Мути сказала скорбным голосом:

– Ну что, разве я не говорила тебе тысячу раз, что все мужчины одинаковы и доверять им нельзя!

Но я был совсем без сил и хотел остаться один со своими мыслями, поэтому я сердито сказал им:

– У меня был изнурительный день, и я не намерен выслушивать еще и вашу воркотню!

Взгляд Мерит посуровел, а лицо потемнело от гнева. Она протянула мне серебряное зеркало и сказала:

– Посмотри на себя, Синухе! Я никогда не запрещала тебе развлекаться с другими женщинами, но рассчитывала, что ты не будешь это делать так открыто, разрывая мое сердце. Ведь не станешь же ты утверждать в свое оправдание, что был одинок и несчастен, когда уходил сегодня из дома!

Я посмотрел в зеркало и ужаснулся: все мое лицо было вымазано румянами Мехунефер, и красные отпечатки ее губ остались у меня на щеках, шее и висках; ведь она, чтобы скрыть свое безобразие и морщины, намалевывала лицо так густо, что краска на нем была подобна обмазке стен, а бледные губы, из жеманства, подмазывала сызнова после каждого отпитого глотка вина. Вид у меня был изрядно потрепанный. С чувством жгучего стыда я кинулся вытирать лицо, в то время как Мерит безжалостно продолжала держать передо мной зеркало.

Утираясь маслом, я покаянно сказал:

– Ты все поняла совсем неправильно, Мерит, моя любимейшая. Позволь объяснить тебе!

Но она ответила, холодно глядя на меня:

– Мне не нужны твои объяснения, а тебе не стоит осквернять свои уста ложью ради меня, ибо понять неправильно твою размалеванную физиономию невозможно. Ты, вероятно, не предполагал, что я буду ждать тебя, раз не удосужился стереть с лица следы своих игр. Или тебе захотелось похвастаться передо мной и показать, что женщины в Золотом дворце стелятся тебе под ноги подобно легким былинкам? Или ты просто упился как свинья и утратил всякие представления о благопристойном поведении?